Mama's gonna check out all your girl friends for you
Roger Waters (Mother)
Поиск
Вход на сайт
Логин
Пароль
Регистрация
Забыли пароль?
Подписка на рассылку



Эпилог. Жаль, что вас там не было.


«Определенно, это — самое потрясающее событие за всю историю нашего города Колумбуса», — заявляет один из 240 стопроцентных студентов университета штата Огайо, хорошие оценки которых дают им право бороться за недосягаемой высоты звания потребителей музыки ПИНК ФЛОЙД. Впервые в истории этого учебного заведе­ния насквозь пропитанные рокофобией профессора и преподаватели разрешили провести концерт на футбольном поле, которое просу­ществовало вот уже 66 лет. За несколько часов все билеты разлетелись среди обитателей кэмпуса. Первоначально планировалась довольно инквизиторская акция — предложить разместиться более чем 100.000 студентов на 63.016 местах на стадионе Огайо... Так что любому обитателю городка, не попавшему в число счастливчиков, но желающему посмотреть на эпохальное шоу, не оставалось ничего другого, как переплачивать спекулянтам по 40 долларов за билет.

На протяжении последних 24 часов местные радиостанции потчевали столицу штата нон-стопом из «Dark Side Of The Moon», «Wish You Were Here» и «The Wall». И вот микроавтобус флойдовцев экскортируемый полицейскими, едет по расползающемуся во все стороны кэмпусу — группы плутишек (на которых из одежды нет ничего, кроме шорт ядовито-розового цвета) перестают лупить по волейбольному мячу, радостно улюлюкают и энергично потрясают в воздухе кулаками: так они приветствуют музыкантов, скрывающих­ся за тонированными стеклами. Окна спальных помещений универ­ситетского городка (студенты которого, кстати, немало способство­вали переизбранию президента Рейгана, отдав за него 72% голосов) украшены гроздьями розовых воздушных шаров и рекламами «пост-пинковских» вечеринок; и по крайней мере один бар в кэмпусе заманивает посетителей обещаниями напоить их «розовым» пивом. Во время предыдущего тура, когда флойдовцы останавливались в кэмпусах, кое-кто из студентов умудрялся даже выкрасить стены своих комнат розовой краской.

И в центре всей этой бури Пинкомании, этого пинк-безумия -трое седеющих, спокойных, тихо разговаривающих английских джентльменов, во внешности которых нет ничего выдающегося. Полное отсутствие высокомерия. Полная противоположность любому представлению о роковой суперзвезде. Совершенно не обращая внимания на ужимки и прыжки американских почитателей, Дэвид Гилмор и Ник Мейсон болтают о спорте со своим жизнерадостным менеджером Стивом О'Рурком, а Рик Райт, невозмутимый как всег­да, слюнявит свою неизменную сигарету.

Живой дух рок-н-ролла, который обычно более остро ощущается после пересечения Атлантики (если летишь, разумеется, из Англии), подогревался многонациональной группой из пяти аккомпанирую­щих музыкантов и трех певиц на подпевках. Благодаря этим персо­нажам вокруг флойдовцев все кипело и бурлило, создавалась сумя­тица, своя маленькая преисподняя (саксофонист Скотт Пейдж сни­мал все происходящее видеокамерой). Некоторые члены этой буйной непосредственной компании были совершенно «не в музыке», когда лондонский андеграунд отмечал свое Лето Любви выпуском саунд­трэка пинкфлойдовского «Piper At The Gates Of Dawn». Гай Пратт, новый басист ФЛОЙД, совсем недавно был фэном-тинейджером, «сходившим с ума от их музыки в первых рядах» во время представле­ния «The Wall» в Earl's Court.

Наконец-то погода проявила к музыкантам свою благосклонность. Раньше, во время концертов под открытым небом, дождь лил не переставая, и музыканты даже прозвали свой тур «Дождливым». Сотни безбилетных поклонников разбили свой палаточный городок за пределами футбольного поля, надеясь хотя бы УСЛЫШАТЬ шоу. Единственный диссонанс в этот радостный ажиотаж внесли пикет­чицы-верующие, размахивающие плакатами типа «Воздавайте хвалу Господу, а не греховодникам из ПИНК ФЛОЙД!» и «Раскайтесь, делающие из ПИНК ФЛОЙД идолов!». Они же распевали строчки, прочно связывающие рок-н-ролл с такими богопротивными человечес­кими недостатками, как гомосексуализм и употребление наркотиков.

«А ты когда-нибудь обращал внимание, что эти фанатички с затычками в задницах всегда такие СТРАХОЛЮДИНЫ?» — делится своими впечатлениями Гай Пратт, басист с приличной внешностью поп-звезды.

«Они, наверное, поступают так потому, что их никто ни разу не трахал», — ерничает Скотт Пейдж.

«Вот та сторона американской жизни, которая на самом деле меня обескураживает, — говорит Пратт, — находясь здесь, я даже телевизор смотреть не могу».

Мрачный Рик Райт пожимает плечами с видом человека, видав­шего все это сто тысяч раз.

После настройки звука, пока ватаги жителей штата Огайо с шумом прорываются на свои места, Дейв Гилмор оглядывает взгля­дом командора пока еще не заполненный стадион. Проводит как бы контрольный осмотр поля битвы. «Гилмор — самый наблюдатель­ный и сведущий человек из всех, — отмечает Пейдж, — он немного­словен, и часто вообще непонятно, замечает ли он происходящее вокруг. На самом деле он видит ВСЕ, каждую мелочь, самую нич­тожную деталь, касающуюся светового оборудования или чего-нибудь еще».

Поначалу никому из поклонников и в голову придти не может, что сей коренастый 42-летний человек, созерцающий заполняющие­ся трибуны, и есть главное действующее лицо небывалого действа, свидетелями которого они собираются стать. Когда же его, наконец, узнают, Дейв подмахивает несколько автографов с выражением шутливой покорности на лице.

«Он очень необычный парень, — замечает второй гитарист и давний приятель музыкантов Тим Ренвик, — другой на его месте давно бы заважничал, дал бы такого крутого, и в общем-то был бы прав, основания для этого есть. А Дейв ходит везде сам, знает весь персонал... Он просто превратил в дело своей жизни постоянный контроль за всем происходящим. Любой человек из техсостава может подойти к Дейву и поговорить с ним о чем угодно. Он, в основе своей, лихой парень — очень серьезно относится ко всему, что делает, но может быть тихим и незаметным. На самом деле его не беспокоят проблемы, связанные с личной охраной и всем прочим. Он плевать хотел на такие дерьмовые стороны шоу-бизнеса и принял решение не поддаваться воздействию синдрома «звезды», который может извести любого. Я просто восхищен тем, как он расправляется с выпавшим на его долю успехом» (на самом деле за Гилмором наблюдает вооруженный детина-охранник; после смерти Джона Леннона даже такой почти неузнаваемый флойдовский гитарист получил изрядную порцию угроз в свой адрес с обещаниями скорой расправы, вплоть до физического уничтожения).

Трудно было предположить, что перед вами звезды самого большого турне в истории рок-музыки, если бы вы увидели этих троих взрослых джентльменов за кулисами, понаблюдали бы, как они бездельничают и валяют дурака перед началом представления. Музыканты то и дело наведывались в буфет, поражающий обилием всяческих закусок и выпивки; вспоминали кошек Сида Барретта; хихикали над язвительными остротами нью-йоркца Хауи Хоффмана, который отлично справлялся со своими хорошо оплачиваемыми обязанностями «координатора по созданию соответствующей атмос­феры»; даже (если говорить о Мейсоне) зачитывались книжонкой в мягкой обложке, порядком заляпанной и затрепанной. Конечно же, это турне было величайшим и по размерам построенной сцены; и по мощности квадрофонической аппаратуры (которую перевозили на 56 грузовиках); и по количеству занятого персонала (более 100 человек); и по времени, проведенному в дороге (приблизительно целый год); и по числу представлений (приблизительно 150 шоу на 3-х континентах, четвертый маячил на горизонте). Не будем говорить о масштабах и размерах площади тех точек, где концерты прово­дились, и подсчитывать количество проданных билетов.

Солнце клонилось к горизонту, а по фирменному круглому экрану ФЛОЙД (движение которого теперь отслеживалось по ком­пьютеру) начали кружиться оранжевые и зеленые круги, и первые звуки сирены эпического произведения, посвященного Сиду Барретту, «Shine On You Crazy Diamond» смешались с лавинообраз­ным белым туманом от сухого льда. Несмотря на неспешный темп музыки, аудитория была заворожена так, как ни на одном концерте конца 80-х, и каждый знакомый аккорд буквально тонул в шквале аплодисментов. Чуть позже Ренвик скажет: «В это невозможно пове­рить, но наблюдение за 70.000 человек, не совершающих каких-либо активных движений, действительно завораживает — не то что на обычном хэви-металлическом концерте, когда все стоят на ушах, впадают в раж и поднимают руки вверх».

Исполнение «A Momentary Lapse Of Reason», означающей конец 1-й половины шоу, усугубляется показом кадров фильма Сторма Торгесона, в котором снимался симпатичный молодой артист Лангли Идденс (Langley Iddens). («ОН и есть Пинк Флойд?» -допыты­вается, дрожа от нетерпения, девочка-подросток). При помощи квадрофонической аппаратуры низведя потоки реки Кем, протекаю­щей в Кембридже, до соответствующих эффектов, воспроизводя­щих шум воды, Идденс меняет свое каноэ на самолет, который вырывается из глубин экрана и летит через весь стадион во время «Learning To Fly».

Находясь в самой выгодной точке всего этого светового балагана, можно было бы задать себе вопрос — а много ли стадионных рок-шоу могут похвастаться таким бесчисленным количеством непонят­ных сияющих пятен, разбрасываемых на расстоянии четверти мили от сцены? По крайней мере, сами ФЛОЙД прекрасно отдавали себе отчет в грандиозных масштабах всего происходящего. «Идея всегда заключалась в том, чтобы самого последнего парнишку с самого последнего места на стадионе вовлечь в шоу, — говорит светорежиссер Марк Брикмен. Вот почему сцена такая высокая и широ­кая». «Срабатывает эффект квадрата, — изливает свои восторги после шоу Гай Пратт, — и это здорово потому, что если ты находишься где-то сзади, то все равно ощущаешь, что за твоей спиной что-то происходит. Человек оказывается как бы ВНУТРИ происходящего».

Пока суд да дело, по сцене мечутся всякие тени и меняются цветовые пятна, благодаря управляемым при помощи компьютеров осветительным блокам и четырем подвижным механическим при­способлениям. Стремительные сияющие потоки лазерных лучей перекрещиваются над зрителями, сливаясь воедино в сверкающем зеленом море при исполнении «Terminal Frost».

Но именно во второй половине представления фэны получают то, за чем они сюда явились. При звуках «One Of These Days (I'm Going To Cut You Into Little Pieces)» знаменитая 40-футовая свинья, гордая тем, как ловко ей изменили пол, с мигающими глазами, склоняется над верещащей от восторга толпой. Лихорадка же возбуж­дения, терзающая присутствующих (если, конечно, так можно выразиться), усиливается при звуках будильника и тиканья часов, возвещающих начало «Time», первой из пяти вещей с «Dark Side Of The Moon». Во время «On The Run» на экране вновь появляется Идденс, привязанный к больничной койке (такой ход можно считать отсылкой к обложке альбома «Lapse Of Reason»). Когда фрагмент заканчивается, огромная кровать сгорает прямо на сцене.

Подобные приемы используются и при исполнении «Welcome То The Machine», «Us And Them» и «Money», причем каждая вещь иллюстрируется какими-нибудь умопомрачительными флойдовски­ми кинокадрами. И, как всегда, весь стадион, не дожидаясь пригла­шения Гилмора, вместе с ним поет под акустическую гитару «Wish You Were Here». Апогей этой части выступления наступает на «Comfortable Numb» (любимой вещи каждого участника турне, когда можно чуть-чуть отдохнуть): Брикмен буквально топит верхнюю часть сцены в белом дыму, имитируя тот момент знаменитого флойдовского концерта 1980 года, когда Дейв сыграл свое длинное великое соло на краю Стены, и самый большой в истории музыки стеклянный шар открывается, чтобы расцвести ослепительными лепестками.

В момент исполнения заключительной «Run Like Hell» Брикмен и его команда выпускают «джина из бутылки» — вводят в действие так называемый «Фактор номер 10. Разрушение»: снимаются все ограничители и заглушки; и даже полная луна на какое-то время затмевается грандиозным фейерверком, вспышки которого превра­щают небо над городом Колумбус в бесцветную тряпку...

К тому моменту, когда ПИНК ФЛОЙД «накрыли» следующий город, турне, до тех пор проходившее по-военному точно и эффек­тивно, неожиданно стало смахивать на фарс. И сами музыканты теперь называли его не иначе как «Утечка спинномозговой жидкос­ти». Загадочным образом из комнаты Ника Мейсона в отеле Колумбуса исчезли его паспорт и личный компьютер; позже, когда личный авиалайнер ФЛОЙД приземлился в аэропорту Питсбурга, Рику Райту, аккомпанирующим музыкантам и певицам пришлось жарить­ся и потеть на взлетно-посадочной бетонной полосе, потому что кто-то просто-напросто не позаботился о перевозке группы назем­ным транспортом до здания аэровокзала. Короче, автобус к трапу подан не был. «Если бы с нами был Стив, такого точно бы не случилось», — вздыхает Райт. О'Рурк вместе с Гилмором и Мейсоном взяли выходной, чтобы отметиться на гонках «Индианаполис 500». «Встретили нас по-королевски, — позже отчитывается фанат автомо­билей Ник, — если оценивать полученное удовольствие по десяти­балльной системе, я бы поставил этому дню все 15 очков».

Для остальных музыкантов дела складывались довольно скверно. Тот отель, где в Питсбурге остановились музыканты ФЛОЙД, обслуживал съезд слепых бейсболистов; большинство гостей ходили, постукивая металлическими палками или же в сопровождении собак-поводырей. Стараясь обслужить столь специфический контин­гент по высшему разряду, персонал отеля довольно небрежно отнес­ся к визиту флойдовцев и вовремя не подготовил к заселению их номера.

На следующий день шофер не сразу нашел дорогу к стадиону Three Rivers, до которого, в принципе, было рукой подать... Дело закончилось тем, что он «подбросил» музыкантов к служебному входу на бешеной скорости, но задним ходом. Такой пассаж заставил Дейва Гилмора, увлеченно обсуждавшего теннисный турнир, поте­рять терпение (а его способность не выходить из равновесия давно уже стала легендой!) и как следует «вклеить» зарвавшемуся шоферу. Даже хваленое усердие и послушание фэнов и то, казалось, вышло из-под контроля: среди такой обычной флойдовской атрибутики, как шелковые флажки с изображением персонажей из «The Wall» на фоне белых кирпичей с обложки альбома, появилась настоящая свиная голова, гадко кривившаяся с кроваво-красного шеста. Раньше такая морда украшала стекла солнечных очков...

Венчали все это безобразие неполадки с напряжением в сети во время исполнения «Sorrow» — вот как случилась в этом месте шоу десятиминутная незапланированная пауза. «А песенка и на самом деле становилась несколько скучноватой, — сухо заявляет Гилмор, когда вновь появляются звук и свет. — Попробуем сыграть что-нибудь еще». С этой секунды концерт вошел в привычное русло, покатился по накатанной дорожке, и 51.101 молодых жителей Питсбурга реагировали на музыку восторженными овациями.

Неудачи этого дня здорово подорвали моральное состояние музыкантов. Несмотря на неустанное веселье, хиханьки да хаханьки, те, кто помоложе, постоянно говорили об этом туре как о самом большом испытании в жизни и в один голос безгранично восхища­лись человеком, взявшим бразды правления во ФЛОЙД в свои руки. «Дэвид потрясающе фантастичен — он настоящий профессионал, -заливается соловьем Джон Карин (John Carin). — Из всего этого я извлек гораздо больший урок, чем из всего того, что делал раньше».

«Дейв давал стимул играть что-то свое, собственное, не выходя за рамки предложенной им структуры, — говорит перкуссионист Гарри Уоллис (Gary Wallis). — Вот почему он берет тебя на работу, берет за то, что делаешь именно ТЫ. В некоторых командах, когда ты лажаешь, тут же начинается ворчание, косые взгляды и все такое, а Дейв просто смеется. Он поступает так, а тебе хочется поскорее исправиться и заиграть еще лучше».

«Мы начинали играть, когда были детьми, и играли не из-за де­нег, а просто ради своего удовольствия, возможности кайфовать от музыки. Все было так, словно опять играешь в своей первой группе».

«Он настоящий любитель острых ощущений, — откровенничает разговорчивый Скотт Пейдж о своем с виду добродушном шефе, -увязли мы по горло в этом самом длинном, гигантском турне, а этот парень делает все стремительно, реактивно, летает на Боингах -757 — он жаждет иметь возможность делать буквально ВСЕ».

«Каждый раз, вечером, когда мы болтали с техническим персо­налом или же собирались в гостиничных номерах, разговор ОБЯ­ЗАТЕЛЬНО вновь и вновь заходил о Гилморе. Он действительно влияет на всех, причем каким-то странным образом».

Саксофонист, который признается, что до работы в расширенном составе группы он слышал всего одну-единственную вещь ПИНК ФЛОЙД («Another Brick In The Wall»), теперь говорит сам о себе как о «самом преданном их поклоннике. По-моему, Гилмор -это ГЕНИЙ мелодии. Он может буквально убить тебя двумя маленькими нотками. Каждый вечер он безупречен; каждый вечер мурашки бегут у меня по коже и все волосинки встают дыбом, когда я слушаю его игру, а глаза мои — на мокром месте».

«Это были самые легкие выступления, в том смысле, что не ощущалось никакого давления. Как-то раз мы заняли свои места на сцене, а все синтезаторы вдруг стали сдыхать. Думаете, Гилмор взбе­сился? Заорал? Ничего подобного, он СМЕЯЛСЯ! Ну нет напря­жения в сети... Этого парня такая мелочь совсем не волнует. Делов-то! Именно такое отношение и делает нашу работу праздником».

«Дейв — позитивно мыслящая личность. Как и Ник Мейсон. Некоторые из нас довольно долго думали, прежде чем сообразили, что у Ника есть нечто, что купить за деньги невозможно: свой стиль и ощущение себя самого как огромной части великой магии всего ПИНК ФЛОЙД. Это относится и к Рику».

В отношении же четвертого члена классического состава ФЛОЙД все, начиная с Гилмора, признают, что, если бы не Роджер Уотерс, ИХ здесь не было бы никогда. Но никто, тем не менее, не пожалел, что ЕГО там не было. Тим Ренвик вспоминает, как во время промоушен-тура «Pros And Cons» Уотерс обычно был «весьма-весьма-весьма всем недоволен. Дейв — его полная противоположность — весьма-весьма-весьма спокойный, релаксирующий. Многое он оставляет за тобой: решай сам! А у Роджера в башке сидит идея фикс: «Ты должен делать именно ЭТО!». В этом туре было много забавного, чувство локтя и товарищества было гораздо сильнее, мы ощущали себя настоящей группой».

«Роджер был такой ревнивый, — говорит Скотт Пейдж, — можно было наслушаться всяких историй о разных враждующих лагерях, об отдельных гримерках, о том, что есть какие-то люди, чье присутствие недопустимо и их надо вышвырнуть вон, а Дейв и Ник — люди очень спокойные в общении. Любой именно сейчас скажет, что это время — самое счастливое; для Гилмора наступил звездный час его жизни».

«Этот тур для меня был самым счастливым, — соглашается Рик Райт, — с точки зрения дружбы и взаимопонимания с другими музыкантами. После тура «The Wall», когда гипертрофированный эгоизм сделал жизнь невыносимой, это турне кажется совершенно другим: и в плане того, как мы играем, и в плане звучания самой музыки на сцене. Ник и Дейв играют лучше, чем когда бы то ни было, частично благодаря тем теплым чувствам, которые мы испы­тываем друг к другу за кулисами. Этот год так быстро пролетел, и я точно знаю — когда тур закончится, мне будет очень грустно...».

Мы разговариваем в холле отеля, а два пацана вмешиваются в наш разговор и спрашивают, на каком этаже проживают ПИНК ФЛОЙД. Оказывается, они несколько лет мечтают получить их автограф.

Рик с невозмутимым видом сообщает, что лично он вообще что-то сомневается, чтобы флойдовцы жили в этом отеле. Ребята, помрачнев, испаряются...

«Есть два положительных момента в нашей анонимности, в том, что мы никогда не используем в коммерческих целях свои физионо­мии, — рассуждает Райт, — во-первых, совершенно спокойно можно бродить по улицам. Во-вторых, и это мы поняли только сейчас, т.к. никто не воспринимает нас как рок-звезд, мы можем выходить в свои 45 лет и играть нашу музыку сколько нам хочется, потому что люди никогда не придут глазеть НА НАС так, как на Мика Джэггера или Рода Стюарта. Придет, придет время, когда Мик Джэггер не будет восприниматься зрителями — этакий 60-летний ходящий гоголем джентльмен. Но ПИНК ФЛОЙД, играющий свою музыку, когда нам всем будет уже под 70, вполне возможен. Потому, что шоу ФЛОЙД — это не конкретные люди, а музыка и свет».

И тут вновь появляются два охотника за автографами, разгадав­шие в концов концов секрет личности Рика, — секрет-то разгадали, да только оказалось, что они оставили свои ручки дома. Один из «охотников» пытается побороть смущение, задав вопрос: «А что Вы думаете о Роджере Уотерсе?».

«Чрезвычайно умный человек», — отвечает Райт. А потом он сам берет лист бумаги и ручку с гостиничной конторки... чтобы ребята смогли получить столь желанный автограф ПИНК ФЛОЙД.

В Кембридже, загнанный в тупик в своем маленьком особняке, имеющим общую стену с соседским домом, тихо, в полном уединении проводит свои дни человек по имени Пинк Флойд.

Только его незавершенные полотна, его, скажем так, «абстракт­ная» живопись, помимо всех прочих ежедневных занятий и способов убить время, некоторым образом указывают на то, что этот человек — сверхчувствительное существо.

Свободное от занятий живописью время Роджер Барретт делит между работой в своем обожаемом садике и кропотливой возней с нумизматической коллекцией; он смотрит телевизор и читает (Шекс­пира, ежедневные газеты, толстые еженедельники, книги с советами типа «Как обустроить ваш дом», пособия по математике); он постоянно украшает и лелеет свою Шангри-Ла. Он годами не прикасается к гитаре — слушает джаз или классическую музыку. И никогда — попс или рок-н-ролл.

Этот полный человек средних лет, конечно же, не пребывает в полном неведении относительно той другой жизни, которую вел он, когда его звали «Сидом». Конечно же, он в курсе того, что его произве­дениями, его творческим наследием продолжают наслаждаться и восхищаться. Но любые воспоминания редко когда сопровождаются чувством удовлетворения или вызывают у него удовольствие — за исключением, пожалуй, мыслей об Америке, которой он пощекотал нервишки и которую он заставил залиться легким румянцем. Да, в этом он смахивает на старого мореплавателя, зашедшего (или заплывшего) так далеко, что добрался до ее берегов. А в остальном -та жизнь была трудной и изматывающей жизнью, и он никогда никому бы такой жизни не пожелал. Меньше всего — себе самому.

До сих пор материал Сида, записанный на пластинках ФЛОЙД, помогает исполнять Роджеру Барретту все его скромные желания и удовлетворять нехитрые потребности, он лишь изредка покупает себе что-нибудь новое, а счет в банке не имеет для него никакого значения. Но... Но иногда он думает о своих старых друзьях, которых зовут Дейв, Рик и Ник — и Родж.

Любым поклонникам Сида, которые, надеясь на чудо, выслежи­вают его, приходится, образно говоря, «целовать замки» на закрытых дверях барреттовского дома; в любом случае Роджеру Барретту сказать им абсолютно нечего. В то время как его домашние и его малочисленные друзья благодарят Бога за то, что с каждым годом он «чувствует себя все лучше», самому Барретту все труднее встре­чаться или общаться с другими человеческими существами на любом уровне. Боль от этого становится только сильнее. Но хотя человек, бывший когда-то Сидом, редко отваживается покидать границы своего английского сада, он весьма уравновешен и разумно сдержан — он потрясающе обыкновенен, пока, по-стариковски шаркая ногами, преодолевает рутину своей простой ежедневной жизни.

Временами он даже мечтает о том, что очень скоро поправится окончательно и будет работать в каком-нибудь лондонском офисе от звонка до звонка: с 9.00 до 17.00. И каждый день он будет совершать поездки в большой-большой город...

* * *


Назад к главе 23
К содержанию
   
 
© Pink-Floyd.ru 2004-2020. Использование авторских материалов сайта Pink-Floyd.ru невозможно без разрешения редакции.
О сайте