There's nothing you can say
To make me change
My mind
Goodbye.
Roger Waters (Goodbye Cruel World)
Поиск
Вход на сайт
Логин
Пароль
Регистрация
Забыли пароль?
Подписка на рассылку



16. Торонто

В Таиланде, в феврале 1987-го я заново открыл для себя Pink Floyd. Я был в отпуске с Кэролайн [1] и она подарила мне на Рождество кассетник Sony Pro Walkman. Компакт-диски в то время были прерогативой аудиофилов, а Pro был ерундой среди портативного аудио. У меня до сих пор есть этот плеер, замечательный образец дизайна 80-х. Когда я не был занят бесцельной записью наших поездок на тук-туках или слонах, я прочесывал рынки в поисках интересных кассет.

В Чиангмае между хорами из буддистских храмов и андрогинными корейскими поп-певцами –оказывается, Дэвид Сильвиан (David Sylvian) подражал именно им, а не Брайану Ферри – была пиратская кассета The Wall. Я был практически на каждом представлении в Earls Court, однажды даже пробрался за кулисы на ночную вечеринку. "Стена" остается лучшим шоу, которое я когда-либо видел. Но я не слушал ее годами.

Хоть я и всегда признавался им в любви, в эти дни классического почтения к року трудно объяснить, насколько немодными были Floyd среди моего поколения в Лондоне 80-х до времени экстази. Я стал одержимым этой кассетой, особенно гитарной игрой. Я и сейчас считаю, что это было звездным часом Дэвида. Мне казалось, что в оригинале было больше песен, чем на кассете. И был прав: пират решил пропустить большую часть 2-й и 3-й стороны и целостность грандиозного концепта Роджера уступила возможности уместить все на одной кассете.

По возвращению в Лондон я в ужасе обнаружил на автоответчике несколько сообщений от мистера Гилмора собственной персоной. Он собирал группу для концерта Amnesty International и подумал, что я подходящий басист. Я опоздал и взяли кого-то другого. Я был опустошен, ведь это был единственный шанс с ним играть.

Упустив концерт Amnesty, я все чаще сталкивался с Дэвидом – очевидно, меня приглашали на все лучшие вечеринки. А он все напоминал, какой классный концерт я пропустил, сразу же смекнув, что меня легко задеть.

В тогда недавно появившемся журнале Q появилась новость, что Pink Floyd возвращаются без Роджера Уотерса, записывают альбом и отправляются на гастроли, но я не придал ей большого значения. Пока Дэвид не позвонил мне из Лос-Анджелеса. Он спросил меня, слышал ли я о той новости о Floyd. Я ответил, что да, слышал. Он сказал, что они сейчас заканчивают альбом, а потом отправятся в тур на год. "Пару вопросов, Гай: Ты заинтересован? Ты свободен?". Я залопотал что-то вроде: "Возможно... если найду время" — "То есть, ты занят?".

Музыканты, как и актеры, терпеть не могут выглядеть "отдыхающими", но это меня никогда не волновало, поэтому я сделал вид, что жонглировал множеством разных предложений. Хотя серьезным из них на то время было создание группы мечты с Джонни Марром (Johhny Marr), хоть в глубине души я понимал, что этому не суждено было случиться. Дэвид рассмеялся и сказал, что свяжется со мной через пару дней.

Он сдержал обещание и позвонил на следующей неделе, чтобы устроить прослушивание. У него появилась идея, чтобы я выучил вокальные партии в ‘Run Like Hell’ и ‘Comfortably Numb’, что действительно круто. В ту пятницу я столкнулся с ним на гулянке в честь 25-летия Island Records. Будучи навеселе, я решил произвести на него впечатление моей пьяной версией вокальной партии Comfortably Numb. Там достаточно высоко петь, поэтому я проделал это в стиле кошачьих воплей. Вынув пальцы из ушей, он вежливо сообщил, что от меня требуется только полуречитатив в куплетах.

Прослушивание было назначено на следующий вторник, а Кэролайн уехала на Ибицу в субботу, поэтому у меня было несколько дней, чтобы подучить тексты. Я предупредил моих самых разгульных друзей, чтобы они меня оставили в покое, ведь я хотел появиться на прослушивании в идеальной форме. В общем, в понедельник, в пол-одиннадцатого вечера я сидел дома с чашкой какао – наверное – готовый к крепкому сну на трезвую голову, чтобы затем предстать перед мистером Гилмором с горящими глазами. Только я выключил телевизор, как услышал, что кто-то стучится в окно – мы жили на первом этаже – я вышел посмотреть и увидел Тима Кэнсфилда (Tim Cansfield), превосходного гитариста и друга, с которым я много работал. Он был совсем не в себе.

Я впустил его. Он бредил: "Настал час расплаты, чувак!", показав мне внушительного вида мешок с кокаином в руке. "Теперь мой черед, давайййй!" Надобно уточнить, что все это было подано с сильным тринидадским акцентом. Я объяснил, что завтра у меня важный день, поэтому я очень старался быть в форме. Он выглядел удрученным, но понимающим, но было уже поздно, зернышко уже прижилось.

"Ну, к черту, против судьбы не попрешь!" — заорал я, указав жестом, чтобы он сел, а сам пошел за бутылкой бренди.

На следующее утро, в шесть утра я указал Тиму на дверь, после ночи разговоров о том, как обустроить мир. Я пошел, пошатываясь, поспать на несколько часов, будучи полностью уверенным, что я упустил лучший концерт, на котором я когда-либо мог выступить. Я проснулся где-то в полдевятого, принял душ и отправился в студию, бормоча об усталости и свыкшись с провалом.

Это была гнетущая поездка по шоссе A316 в красиво обставленную плавучую студию Дэвида в Хэмптоне. Когда я шел по тропинке через роскошные, ухоженные сады, я с сожалением думал о том, как здорово было бы приобщиться к этому богатому миру.

Что еще хуже: там был один из моих конкурентов, Грэм Эдвардс (Graham Edwards). Мне всегда удавалось оценить, насколько удачно у меня идут дела на концертном поприще, посмотрев на моих конкурентов. Грэм был в некотором роде среднячком, но вы никогда с ними не сталкивались лицом к лицу [2]. Наступил неловкий момент, которым, как мне кажется, Дэвид наслаждался. Я спросил Грэма, чем он сейчас занимается и, как настоящий профи, он начал без остановки перечислять невозможный список из пластинок, туров, заказов, постановок, звукозаписывающих лейблов, издателей и нуждающихся стран, которые умоляли, чтобы он обратил на них внимание. Я ничего не слышал, мне было все равно, для меня важнее было дышать в пол, чтобы не выдать запаха бренди. Потом наступил его черед: "А что ты собираешься делать, Гай?" — "Ничего". Я заметил улыбку Дэвида. Грэм ушел, и я с энтузиазмом взялся за бас, словно приговоренный к казни за собственный топор. Дэвид сказал: "Не стоит, я уверен, что ты сыграешь партии. Что я хочу посмотреть, так это как ты споешь в Run Like Hell".

Чего? Это все изменило. Run Like Hell надо исполнять как тирада безумца, которому нечего терять и в то время я был таким безумцем. Я зашел в студийную комнату, надел наушники, а Дэвид включил запись песни с его сольного тура. Идея заключалась в том, что я должен петь все строчки через одну...Я вложил всю свою разбитость, начав орать в стиле покойного Джо Страмера (Joe Strummer), который выступил на Glastonbury без помощи микрофона. Дэвид был заметно удивлен моим исполнением и сказал, что минусовку ‘Comfortably Numb’ он пока не подготовил поэтому я могу прийти через день-два и попробовать. Я ушел бодрой походкой. Джа еще раз улыбнулся мне и дал еще один шанс. Мне надо было собраться и подготовиться к следующей встрече. Или принять еще пару грамм бренди.

Через два дня я вернулся, необремененный бас-гитарой и готовый побороться с ‘Comfortably Numb’. Дэвид спросил, не смог бы ли я снова спеть ‘Run Like Hell’, так как моя предыдущая попытка показалась ему счастливой случайностью, настолько точным было исполнение. Искреннее недоумение, а не дерзость, побудило меня спросить: "Зачем? Я это уже сделал".

Тогда Дэвид просто сказал: "Хорошо, полагаю, что тогда тебе стоит связаться с моим менеджером.

Лишь через секунду я понял важность его слов. "То есть...я... я буду выступать на концерте?" "Ага" "Сейчас я ба... басист Pink Floyd?" — "Ага". Я сел, не зная, что делать. Я определенно не собирался звонить его менеджеру, легендарному и внушающему ужас (великому и ужасному) Стиву О’Рурку.

Поняв, что я не собирался ничего говорить или уходить, Дэвид предложил мне что-то послушать из их нового альбома. Я восторженно закивал, и из колонок понесся громыхающий ритм с довольно милой гитарной виньеткой и фирменный грубый грохот баса неподражаемого Тони Левина. "У меня получится — подумал я. – Будет весело" Потом ворвался еще один голос: "Конечно, не получится, тебя сразу же уволят, придурок".

Затем вступил мечтательный вокал Гилмора о пустоте и расстоянии... и хор, поющий о "кружащих небесах" ("the circling sky") – я допустил, что это название песни. Моим ничтожным – и правильным – подозрением было, что песня о том, как кто-то учится летать. Это было ложкой дегтя, ведь, хотя такие вещи, как полеты и мореплавание могут быть метафизической иллюзией, меня смущают песни про хобби богачей. В то же время, меня бы впечатлило, ели бы кто-то написал трогательную песню о вечной борьбе, которой является поло. Оказалось, что песня называлась ‘Learning to Fly’, но я до сих пор думаю, что мое название лучше.

Зашел Ник Мэйсон. "Вот те на! – подумал я, – Он так похож на Ника Мэйсона!" Кроме Дэвида, я еще не видел ни одного флойда, не считая концертов. Я полагал, что все рокеры такого уровня никогда не выезжали за пределы Швейцарии, или где они там жили в своих лыжных домиках из чистого золота, на вершине гор из икры и фуа-гра, окруженными водопадами из Dom Perignon... ну, вы поняли. Я видел Клэптона и Пэйджа тут и там, и как-то раз даже пообедал с Родом Стюартом, но обычным режимом для истинных монстров рока было встречать их на каждом концерте и клубной вечеринке на протяжении пары месяцев, а затем прочесть, что их положили в реабилитационный центр. Как в 1981-м, когда пропал из виду Пит Таунсенд.)

В конечном счете я собрал волю в кулак и позвонил Стиву О’Рурку на следующий день, удивив как его, так и себя, попросив и получив больший гонорар, чем он предлагал изначально.

Я заполнил последнее вакантное место, и, естественно, был на примете лишь потому, что великий Тони Левин был занят, поэтому мне было интересно познакомиться со своими собратьями по оружию.

Гэри Уоллис был перкуссионистом и ударником, человеком, которого я заочно невзлюбил. Отчасти потому, что он был сессиощиком у Ника Кершоу (Nik Kershaw), играя в довольно напыщенной манере, сидя в огромной, роскошной клетке. Но в первую очередь Гэри мне не нравился потому, что у него с Кэролайн были шуры-муры еще до моего знакомства с ней. Я терпеть не мог эти ее "О, смотри, Гэри", когда его показывали по телевидению. Мы все тогда предостаточно светились в телевизоре. В некоторые месяцы я зарабатывал больше, изображая игру на басу, чем, собственно, играя. Естественно, все изменилось с начала тура, когда мы стали братьями по оружию.

На гитаре играл завсегдатай туров и довольно уважаемый Тим Ренвик, который играл как для Клэптона, так и для Элтона. Я познакомился с ним на записи в Top Of The Pops с Ником Хэйвудом. А еще было двое бэк-вокалисток, одна из которых, Рэйчел Фьюри, играла дочь моего отца в телесериале Play for Today, а еще гастролировала со мной в составе The Lover Speaks. В день нашего последнего концерта, когда мы выступали на разогреве у Eurythmics в Брайтоне, 23-го декабря, я как-то уговорил ее сходить поплавать в холодном, просто ледяном море часа в три ночи. Она с азартом поддержала эту затею, хоть и получила в качестве награды тяжелое воспаление легких. С нею было весело, поэтому я был рад, что хотя бы кого-то знал в группе.

Затем на протяжении нескольких недель я занимался изучением дискографии Pink Floyd – узнал много нового. (В отличие от большинства музыкантов, я никогда не задавался целью выучить чужие песни, и правда глупо.) Время от времени я получал из офиса звонок — мне говорили, какие песни я должен выучить, так как Дэвид еще составлял сет-лист. Однажды мне сказали присмотреться к Echoes и я тогда подумал: "Это же на второй стороне Meddle, не так ли? В общем, я глянул, и, ясное дело, она была там, хотя она была не столько на второй стороне, сколько она была второй стороной. Значит, надо было выучить еще 26 минут музыки.

Было неформальное собрание группы в студии Дэвида, чтобы все познакомились и обсудили предстоящий тур. Но я туда отчего-то не пошел. Не помню, по какой причине, так как, вероятно, это выглядело неприлично, но, подозреваю, просто проспал.

Я также занялся планированием своих дел. Тур был составлен так, чтобы мы могли не платить налоги целый год. Я отказался от этой возможности по нескольким причинам. Будучи сердобольным либералом, в отличие от U2 и the Rolling Stones, я думаю, что вы действительно должны вносить свою лепту в содержание больниц, уличных фонарей и т.д., хотя, желательно, чтобы эти деньги не были потрачены на кассетные бомбы и преступные вторжения. Кроме этого, две трети тура приходилось на Штаты, где все равно надо было платить подоходный налог. К тому же, я был уверен, что меня объявят в розыск и отправят на родину в течение первых двух недель.

У меня была прощальная вечеринка в Brown’s, дежурном ночном клубе для звезд, где я был просто в щепки пьян и вел себя так ужасно, что Кэролайн свалила оттуда вместе с большинством моих друзей. Присматривать за мной оставили надежного Энди Кэйна (Andy Caine) [3], который пытался отговорить меня бросать в стену бутылки из-под шампанского и приговаривал: "Гай, нельзя так делать!". На что я, предположительно, отвечал: "Я могу делать все, что угодно. Я же играю с Pink Floyd!". Придурок.

Вот и наступил торжественный день, и я отправился в Хитроу на заранее заказанном такси. Вплоть до 1994-го Pink Floyd никогда не обеспечивали транспортом до или от дома, или аэропорта, ошеломляющее проявление подлости в великодушном во всех остальных параметрах мероприятии. В терминале №4 я заметил, как передо мной из автомобиля выходил не кто иной, как Рик Райт. Я подбежал, чтобы представиться, но он понятия не имел или ему не было интересно, кем я был.

В терминале я в конце концов встретился с ребятами. Вместе с Тимом, Гэри и Рэйчел была Джейн Сэн (Jane Sen), которая отвечала за контакты с прессой и ассистент тур-менеджера Мэл Крэгс. Я познакомился с Мэлом за несколько лет до этого и надеялся, что он меня не помнит.

Где-то в 1984-м я обедал с Энди Кунтой (Andy Qunta) и моим другом Энди Хилтоном, звукорежисером Icehouse. Он заработал целое состояние со своей компанией Hilton Sound, которая специализировалась на прокате подвесносного оборудования для эффектов для гастролей. Во время обеда ему позвонили на его гигантский новенький мобильный телефон. Во время тура Фила Коллинза, который тогда проходил во Франции, случилась поломка. Один из модулей Lexicon Reverb пришел в негодность, поэтому надо было успеть достать новый до завтрашнего концерта в Бордо. Никого из персонала Энди не было на месте. Я предложил – или, скорее, настоял – взяться за это пугающее задание мне. Тем летом в Бордо я провел свой отпуск, что, я без конца твердил Энди, делало меня лучшей кандидатурой, хоть мистер Кунта и подчеркнул, что мне не надо было лететь на самолете.

Энди с неохотой согласился, и на следующее утро был обязан быть в Бордо. Я пришел на концерт, доставил Lexicon, насладился представлением и благодушным приемом за кулисами после. Затем меня, вместе со сломанным модулем, отвезли обратно в гостиницу на гастрольном автобусе Коллинза. Должен подчеркнуть, что Фил был очень любезен, определенно больше, чем требовалось, ведь я был всего лишь рассыльным из проката.

Затем я пошел в бар и пил там с роуди до семи утра, пропустил и будильник, и самолет, а еще потерял кошелек. Энди в Лондоне и Мэл в Бордо потратили несколько кошмарных часов в попытках отправить меня и сломанный Lexicon домой. Наверное, оба они на тот момент желали мне смерти. Поэтому, когда Мэл спросил: "Мы не знакомы?", я настойчиво это отрицал.

В самолете меня посадили в бизнес-классе, рядом с Тимом Ренвиком, так как мы оба были курильщиками. Уже через 5 минут мы были в ударе, таким образом положив начало долгой дружбе. Моим тогдашним увлечением была переозвучка видео, которой мы занимались с моим приятелем Дэвидом Мэлином (David Malin), с которым Тим был знаком. Для этого надо было Dynasty или любой другой сериал, или документалку, затем подключить микрофон и проговаривать свой собственный диалог. По правилам ты должен был смотреть программу впервые, чтобы диалог был экспромтом. Я объяснил идею Ренвику и ему она понравилась. Мы смотрели фильм без наушников, на ходу придумывая наш сюжет и диалог. Я почти ничего не помню, кроме того, что в главной роли был Рэймонд Бёрр (Rainmond Burr) и, по крайней мере, одна монашка, а Тим придумал фишку со "счетами за химчистку", от которой я смеялся до упаду. Вам надо было быть там, ну правда, но вы не были. Если, конечно, вы не были той стюардессой, которая на нас шикала. В таком случае, извините.

Тим был из Кембриджа и знал флойдов с незапамятных времен. Позже Дэвид мне рассказывал, как он с Сидом Барретом имел обыкновение каждую субботу приходить в местный музыкальный магазин, чтобы побренчать на Стратокастере, единственном, в городе и безнадежно дорогом, как и любой другой, мечтающий стать рок-звездой. Однажды они зашли и увидели одного дерзкого мальчишку в шортах, уже на нем наяривающего. К их шоку и смятению, он был лучше их! Это и был Тим Ренвик.

После прибытия в Торонто всем пришлось меня ждать, так как я где-то потерял мой супер-дупер программируемый MIDI усилитель для баса. Неплохо для начала. К счастью, он был найден, и мы направились к ожидавшим нас лимузинам. Лимузины!

Наш путь к отелю пролегал через эстакаду, откуда открывался прекрасный вид на город. Кто-то указал на колоссальный стадион CNE, где мы должны были играть на одном из наших первых концертов. Я сглотнул. Черт. Вот и все. Меня точно отправят домой еще до того, как мы туда доберемся.

Первые 6 недель мы проживали в Four Seasons Hotel, гостинице, которую я со временем полюбил. Я люблю оставаться в одном отеле надолго, отношения, которые выстраиваешь с персоналом, всякие выходки и т.д.. Например, каждый вечер я звонил оператору, чтобы забронировать звонок-напоминание на 9 утра, поэтому, каждое утро в должное время я получал звонок: "Доброе утро, мистер Пратт. Сейчас 9 утра и 23 градуса по Цельсию (или какая в тот день была температура)". Со временем, при бронировании звонка, я говорил: "Разбудишь, когда будет +22".

Именно в Four Seasons у меня появилось странное расстройство, которое доставало меня на гастролях еще несколько лет: когда бы я ни выходил из своего номера, я автоматически поворачивал налево. То есть, у меня было шансов 50 на 50, что я найду лифт. Я мог так пройти целые коридоры, прежде чем до меня доходило, что лифт был всего лишь в пяти метрах с другой стороны моего номера.

Для первого обеда мы собрались в элегантном японском ресторане, который находился за углом. Я был только за. Японская кухня была в некотором роде кухней меньшинств в Англии 80-х* [4], и я был рад узнать, что Тим разделял мою любовь к суши. В нескольких шагах от гостиницы было не меньше семи неплохих японских ресторанчиков, поэтому мы практически каждый вечер пировали там, пока находились в Торонто.

Ник Мэйсон был во главе стола, и он мне сразу понравился. Очень сдержанный и забавный малый, он был не столько барабанщиком в легендарной группе, сколько тем милым знакомым твоих родителей, коллекционирующим машины. Наверное, он возненавидит меня за эти слова. Не помню, чтобы там был Рик, но догадываюсь, что был. Там же я познакомился с американским контингентом. Маргарет Тэйлор, бэк-вокалистка, американка японского происхождения; Скотт Пэйдж, саксофонист и необузданный виртуоз из Лос-Анджелеса, чей образ дополняла дурацкая прическа "маллет"; и молодой клавишник из Нью-Йорка, Джон Кэрин. Последний стал моим лучшим другом по группе. Позже команду пополнят Лорелей и Дурга Макбрум на бэк-вокале.

А еще был тур-менеджер – Мэл, который на самом деле на тот момент был ассистентом тур-менеджера – самый большой chancer на моей памяти. Похоже, что он получил работу на концерте, хорошенько припудрив мозги Дэвиду, так как он был тем еще. Его единственной целью было не обеспечение плавного хода и организации группы, а заполучение всего, до чего он мог дотянуться, путем использования и злоупотребления именем группы. Он исчез после первого же концерта.

Первые репетиции проводились на каком-то заброшенном складе и были довольно беспорядочными, так как Дэвид на тот момент отсутствовал. Рик ждал, пока группа купит ему стереосистему, чтобы он мог выучил песни. Ник едва ли мог играть, казалось, что намного больше его интересовало материально-техническое обеспечение шоу, а не игра на барабанах, что было разумно, так как предприятие было колоссальным.

Когда кто-то спрашивал, нужно ли нам что-то купить в музыкальном магазине, Ник говорил: "Ты же не в канцелярский собираешься, так ведь?" Боюсь, что с этого момента о Нике здесь будет немного, так как, будучи в компании с Нэтти, он предпочитал заниматься другими вещами. Также, в отличие от большинства из нас, он вовремя ложился спать. Боле того: он написал свою книгу.

Гэри и Джон были по уши в, как они говорили "Midi-аду", то есть, нескончаемом программировании бесчисленных звуков для клавишных и перкуссии. Я с удовольствием возиться с моим мега новом усилителем для баса и тем обширным набором эффектов, которые я должен использовать. Если басовые партии сами по себе не были техническими сложными, так как большинство песен были довольно прямолинейны от начала и до конца, существовал еще целый мир необычных и оригинальных звуков, которые были частью флойдовского канона. Мне полагалось имитировать ветер, тиканье часов и другие текстуры, как в Радиофонической мастерской BBC [5], а также старое доброе "день-день-де-день-день" (рифф Money – прим. перев.), известное и любимое всем миром.

А еще у меня впервые появился личный техник, или роуди, если по-старому. После нескольких дней непреодолимого смущения, при просьбе заменить струны и т.д., Джон Кэрин пояснил мне, что эта работа – хлеб и гордость техника, что он ожидает указаний. Его звали Сид Прайс и он был полноправным членом сообщества почитателей Тони Хэнкока (Tony Hancock), поэтому мы нашли общий язык. Поклонники Хэнкока оценят радость иметь под рукой фаната Хэнкока по имени Сид, чтобы кричать на него: "Сид, Сид, ради всего святого, чувак, посмотр, в каком состоянии этот блок педалей (pedal board)! Ручаюсь, что даме Кларе Батт (Dame Clara Butt) не приходилось мириться с этим!"

Обеды закупались в одном из тех фургонов из нержавейки, которые выезжают из американских фабрик, вроде того, где Эминем критикует своего коллегу-гомофоба в 8 Mile. Это был довольно неплохой образец американской кухни, но не хватало какого-то разнообразия. Это типичный пример ремесла нашего тур-менеджера: потратив весь день на бронирование для себя лучших столиков в лучших столовых города, у него не оставалось времени на организацию питания кого-то настолько незначительного, как группа.

Именно Тим, ветеран гастролей высшего класса, а потому автоматически делегат рабочих, который обратил наше внимание на недостатки кейтеринга, и на следующий день появился шикарный ассортимент еды, организованный кейтерингом, как для съемочных площадок. Я был поражен. Где-то на второй или третий день мы отправились к ангару в аэропорту Торонто посмотреть, как строится сцена, где мы будем проводить репетиции. Место поражало, не говоря уже о самой сцене и тому факту, что, чтобы попасть внутрь, нам всем надо было держать при себе свои пропуска по безопасности. Еще был момент, что этот ангар был таможенной территорией, то есть, нашему багажу не надо было проходить таможню, так как он формально не покидал страну, что имело свои выгоды в плане налогов, бла-бла-бла, но это уже другая история, для книги позануднее...

Именно тогда я заметил, что, сконструировав сцену по последнему слову техники, невероятно высокотехнологичную и классную, дизайнеры упустили одну мелочь: группу.

В то время как с большой заботой были размещены сценические прожекторы, лазеры, пиротехнические машины и друге незаменимые атрибуты психоделического стадионного зрелища, музыкантам места не нашлось, а их назойливым колонкам и усилителям – тем более. Не желая показаться неблагодарным, я указал на это упущение, и, после недовольного пыхтения, был достигнут компромисс: отныне я мог поставить басовую стойку напротив клавиш Рика, чтобы хотя бы иметь доступ до изменения настроек. В то время мои концертные колонки должны были быть подвешенными под сценой, представляющей из себя решетчатую конструкцию, чтобы сквозь нее можно было пускать дым. Единственным недостатком этого расположения было то, что мои колонки – великие Ureii JBL, 18-дюймовые рабочие лошалки, так любимые фанатами даба и регги со всего мира – хоть и транслировали самые невероятно богатые басовые звуки, которые только можно представить, были практически неслышымыми, пока ты не отойдешь от них по крайней мере метров на семь. Это значило, что осветители, сидящие на вверху, на галерке, наслажлались непосижимым звуком бас-гитары, в то время как мне приходилось барахтаться в звуковой грязи внизу, на сцене.

Что меня больше всего удивило, так это то, что, в отличие от привычного для сессионщиков места на заднем плане, я стоял впереди, слева, на старом месте Роджера, с микрофоном передо мной и на одном уровне с Дэвидом. Я все еще был уверен, что, когда приедет Дэвид и работа закипит, меня найдут и отправят обратно в Лондон, трясущегося от страха.

Однажды вечером номере у Ника была коктейльная вечеринка. Из собственно группы в гостинице остался только Рик. Помню, как я сидел за столом с Риком, Ником и Стивом О’Рурком, а они обсуждали свои увлечения: Ник – свои машины, Рик – свою яхту, а Стив – свою сломанную ногу и планы вернуться в форму и поехать кататься на лыжах следующей зимой. Меня поразило то, как, казалось, плохо они друг друга знали, как будто недавно познакомились на конференции. [6] Торонто был просто чудесен поздним летом, когда мы входили в ритм и знакомились поближе. Тим и я были не разлей вода, мы проводили свои вечера за едой и напитками в японских ресторанах и в барах Йорквилля, в модном районе, где был расположен наш отель. По какой-то причине, в Торонто наибольшее на Земле скопление гадалок на квадратный километр. Вдоль Блур-стрит, позади отеля, стояли сотни ворожеек. Они подходили, словно зомби, уныло вопрошая, хотели ли бы вы узнать свое будущее. Я отвечал дежурно: “Понятия не имею, а вы как считаете?” В конце первой недели репетиций, прибыл мистер Гилмор. Я с ужасом ждал этого момента, так как до сих пор банально боялся его. Естественно, как только мы начали работать, меня сразу же отпустило. Мы прибыли на репетиции, чтобы обнаружить его на месте, царственно прохлаждающим себя миниатюрным электрическим вентилятором, который дала ему одна из его дочерей. Тревогу вызывал тот факт, что работа не разгоралась в ожидаемом мной темпе, так как это был первый выход Дэвида в качестве лидера группы, задачи, к решению которой он не бросался с яростью и рвением. Стержнем выступлений группы было настояние Дэвида на том, что самым главным элементом является музыка, в отличие от интересов Роджера к концептуальной и театральной сфере, обе из которых в прошлом являлись основопологающими для достижения невероятно высоких стандартов. В конце концов, Боб Эзрин, спродюссировавший альбом, был пришлашен для продюсирования шоу. Я не совсем уверен, что это значило, но работа включала в себя множество указываний пальцем, криков, пафосных театральных жестов, являющихся специализацией Боба.

Что бы это ни было, это сработало, или, в любом случае, помогло, так как, внезапно, за два дня до нашего первого концерта, у нас было шоу. Ник стал “Ником Мэйсоном парнишкой-барабанщиком”, так как Боб сказал, что он должен, Рик выучил свои партии, Дэвид взял на себя управление, и все встали на свои соответствующие места. Остальное, как говорится, география. Или история? Не меняйте тему.

Мы были довольно неуклюжими и мучились с Echoes, которая задержалась в сет-листе еще на несколько концертов. Кажется, задокументировано, что мы сыграли ее 11 раз, но мы были почти уверены, что было 2 или 3 раза максимум. Echoes положили на полку, пока Дэвид, сдув пыль, не вытащил ее из коробки для своего тура 2006-го, где песня была отшлифована, а прежняя ее слава восстановлена. Проблема была в том, что Дэвиду были не по душе довольно хиппарские слова песни, не идущие в ногу со временем. К тому же, мы не были достаточно хорошо знакомы, чтобы справиться с таким раскрепощенным эпическим треком с секцией ветра, когда группа исчезала из секции космического джема, возвращение откуда скорее бралось на чувство, чем в точно определенный отрезок времени. У некоторых младших музыкантов, не называя имен, были проблемы с отсутствием в произведении точного числа тактов. Дэвид жаловался мне, что молодые музыканты не знают, как с этим справиться. Когда я напомнил ему об этом через пару лет, он ретировался: "Ты определенно на протяжении следующих 13 месяцев доказывал, что я был не прав".

В самолете, вместо того, чтобы сложить столики и пристегнуть ремни, мы устроили соревнование: кто дольше простоит во время взлета. Когда за штурвалом был Ник Мэйсон, мы носились толпой по всей длине самолета, что было нелегко, а Ник тем временем радовался, считая себя отличным пилотом. До сих пор это самое дорогостоящее впадение в детство на моей памяти.

К чести начальства, в отличие от большинства групп, вместо прибытия на концерт в лимузинах, или лимузины — для них, а фургоны – для нас, все мы ездили с концерта и на концерт в фургонах. Просто было веселее путешествовать вместе, с пирушками в гримерке, чем если Дэвид, Рик и Ник чопорно сидели бы в длинном лимузине с местным промоутером и девушкой, на которую он хотел произвести впечатление. Таможенный контроль в основном незримо занимался своим делом, собаки время от времени осматривали наш багаж. На самом деле большинство собак в аэропорту были выдрессированы на поиск бомб и не смогли бы опознать твой чемодан, будь он даже сделан из кокаина.

Тем не менее, был один случай в 1994-м, когда мы прибыли в Готенбург и собаки неистово обнюхивали мои чемоданы, что привело ко всеобщему обыску. ...В моем багаже не только не было ничего нелегального, я сам там отсутствовал!

...Один из немногих случаев, когда мы путешествовали на автобусе, был переезд из Сиэтла в Ванкувер прямо на концерт в декабре 1987-го. Мэл Креггс (помощник тур-менеджера – прим. Пер.) встал и указал на огромный стол посреди автобуса. "До канадской границы осталось 70 миль. Мне нужно все. Сейчас же". После некоторого бормотания и шарканья кто-то бросил на стол небольшой пакетик с травкой. После короткой паузы последовал другой. Затем – сверток с коксом. Немного таблеток –экстази – кокс – травка — снова кокс и так далее, пока не собралась целая гора из изменяющих сознание веществ. Мэл продолжил: "У вас есть час. Употребите или выбросьте".

Музыканты – противоречивый народ. Они рады бросать на ветер все: еду, деньги, время, талант, да все, что угодно, кроме... Последующие события были монументальны, ведь все, кто присутствовал, разрывался между поеданием ложками кокса и проглатыванием экстази вместе с другими пилюлями, запивая все это дело огромным количеством шампанского, водки или пива. Через десять минут автобус превратился в Автобус Любви: все хихикали, обнимались, кричали и танцевали под Beatles. Помню, как я, наблюдая за этим действом, подумал, что получилась бы неплохая сюрреалистическая реклама для альбома-сборника "Люди всех возрастов будут предаваться любви..." (‘People of all ages will just love’). Не считая более ответственных людей, которые просто вздыхали и смотрели на все это с ужасом. Мы прибыли к границе в час ночи и на тот момент на Земле было немного более странных мест, чем граница штата Вашингтон. Это был, или до сих пор есть, чистый Twin Peaks. Большинство из нас было в неподходящем состоянии, чтобы иметь с чем-либо дело, приземлившись в расширенной реальности, чем являлась таможня. Мы разрисовали все наши бланки цветочками, драконами и древними коптскими символами. ...Ко мне подошла Рэйчел Фьюри, все еще находясь под мухой: "Гай, что же нам делать?" – взмолила она, всхлипывая. "Как что? Тебе поставили печать, можешь возвращаться в автобус". "Знаю, — прошептала она, — но где же дверь?" Она была права. Оглядевшись вокруг, я предложил: "Думаю, что это та деревянная штуковина в стене".

В отеле Дэвид решил достать что-то из своего чемодана. Поскольку многие чемоданы были похожи, он наклонялся и смотрел именную бирку на каждом из них. И – о чудо – как только он это делал, чемодан намокал. Он уже было предположил, что за ним следит спутник, заставляя вещи, к которым он притронется, мокнуть. На самом деле в карманах куртки Дэвида были бутылки с пивом, и, как только он наклонялся, оно проливалось вниз...

Несмотря на то, что все это звучит, как безумное ребяческое наркоманское буйство, хочу подчеркнуть, что большинство людей были сдержанными... И когда мы с Джоном ели наркоту, в половине случаев, вместо похода в ночной клуб, мы оставались в номере, слушая записи с концертов, чтобы, изучив их, постараться в следующий раз сыграть лучше. Но об этом не расскажешь анекдот.

Дэвида и меня пригласили поиграть на альбоме Питера Сетеры (Peter Cetera), спродюcированного Патом Леонардом, когда Floyd приехали в Лос-Анджелес. Этот опыт научил меня: никогда не нанимайте музыкантов посреди тура, особенно такого огромного и бесконтрольного, как флойдовский. Наша игра и мое поведение были, ну, ужасными. Питер Сетера был вокалистом Chicago, прославившимся благодаря таким священным гимнам, как “If You Leave Me Now”. Пат захотел придать одному из его треков английской содержательности/мясистости (meatiness) и пригласил нас сыграть на одной из его песенок. Я играл в драматической вещи о самоубийстве подростка под названием "You Never Listen To Me", чья юношеская раздражительность соответствовала моему выступлению. К тому времени, как я пришел в студию, я не спал 3 дня, пропустив шикарную голливудскую вечеринку, устроенную для группы светской львицей с Беверли-Хиллс, Вэнди Старк. У меня и голова не работала (not rational), и настроение было так себе. Во время сессии я все расспрашивал Дэвида, чтобы быть в курсе, кто с кем флиртовал или насколько Гэри Уоллис был противным Куинси Джонсом. Моя игра в песне была прелюдией моей последующей работы с Мадонной. Хотя, когда я слушаю ее сейчас — это просто позор: на протяжении всего трека я понятия не имел, какой должна была быть партия баса. Однажды во время тейка Пат вежливо сообщил, что потом будет соло, что, как мне показалось, означало "мое", поэтому я сыграл его. Я не обратил внимания на то, что в то же время соло играл Гилмор. Расправившись с песней, в конце концов, я пошел на вечеринку после почти двухчасового ожидания такси...

Когда мы прибыли в Питтсбург, мы должны были остаться в самолете на два часа, прежде чем начать высадку. Поэтому вечеринка прибытия в питтсургский отель "Four Seasons" была довольно сварливой и раздражительной. Кроме того, в гостинице пребывала делегация спортсменов, участников всемирного чемпионата по боулингу для слепых. Я не шучу. Было буквально сотня слепых боулеров, прогуливающихся по отелю. Боулинг кажется странным видом спорта для слепых, ведь большая часть удовольствия – визуальная. "У меня страйк?" — "Нет, мы до сих пор в отеле, а ты только что причинил убытка на 5000 долларов". Когда мы регистрировались, люди ходили туда-сюда через автоматическую вращающуюся дверь, прохаживаясь кругом и возвращаясь в вестибюль, голося "Такси!" Всем было интересно, почему они выбрали именно Питтсбург. Моя догадка была жестокой: им сказали, что они приехали в Вегас. Тим и я зашли в лифт, набитый слепыми боулерами. Лифт был полностью забит. Едем вверх, третий этаж. "Это ты, Мэйзи? Заходи, еще много места", — так еще один слепой боулер протискивался внутрь. Четвертый этаж. "Это ты, Фрэнк? Заходи, места хватит" и так далее. Я тихо проводил вечера в номере за чтением, что я делаю чаще, чем вам кажется. Правда, было сложно сконцентрироваться из-за постоянного врезания людей в стены и выпадения их из лифтов.

Концерт, который проводился на следующий день, был классным, как и всегда, всем он понравился. Вплоть до Money. Когда Дэвид собирался спеть ‘Think of buying me a football team’, он глянул на меня. Я беззвучно проговорил губами: ‘Think of buying me a blind bowling team’. Это было единственным известным мне случаем, когда Дэвид оплошал. Он так сильно хохотал, что не смог пропеть строчку. Девушки заметили, что происходит что-то из ряда вон (something is up) и сразу же отреагировали: вместо того, чтобы еще раз пропеть “Money!”, они спели в идеальный унисон: “Bowling!”

Pink Floyd были первой группой, которой разрешили выступить в Версальском дворце. Мне всегда нравились особые отношения с Францией, я получал удовольствие от репутации настоящих художников, а не поп-группы. Франция — пока единственная страна, где я часто встречал песни Pink Floyd в музыкальных автоматах (не считая, конечно же, ‘Money’ и ‘Another Brick’). В день первого выступления троица начальников проводила церемонию с мэром, включая речи и довольно забавную презентацию. Во внутреннем дворе перед дворцом стоял конный памятник Луи XIV, геройски размахивающий мечом. Группе подарили золотую статуэтку этого памятника, с той лишь разницей, что вместо меча он держал компакт-диск.

...я представил Дэвида Мику Джонсу, моему кумиру юности. Он был на концерте Floyd в Crystal Palace в 1971-м и, по всей видимости, был большим поклонником. Не то чтобы он признавался в этом во время своего участия в Clash, естественно.


Примечания:

1. Девушка Пратта – прим. пер.(назад к тексту)

2. С учетом вышесказанного должен заметить, что Грэм переехал в Лос-Анджелес и стал успешным автором песен, возможно, зарабатывая больше денег, чем я мог когда-либо мечтать.(назад к тексту)

3. Вездесущий бэк-вокалист и автор песен – настоящий голос практически любого бой-бэнда всех времен. (назад к тексту)

4.В 80-х, благодаря упавшей цене на авиаперевозки, в Великобританию приехало множество японских студентов –прим. перев.(назад к тексту)

5. BBC Radiophonic Workshop – одно из подразделений BBC, занимающихся звуковыми эффектами. Работало с 1958-го по 1998-й год – прим. пер. (назад к тексту)

6. Подобное равнодушие часто встречается среди музыкантов. Когда, годы спустя, я работал с легендарной командой продюсеров Лангером и Уинстенли (Langer and Winstanley), меня потрясло, что Стив Лангер не знал, где жил Алан Уинстенли — его коллега, с которым он работал на протяжении двадцати лет! Blur, судя по всему, тоже мало знали о личной жизни друг друга. (назад к тексту)

Предыдущая глава Оглавление Следующая глава
   
 
© Pink-Floyd.ru 2004-2020. Использование авторских материалов сайта Pink-Floyd.ru невозможно без разрешения редакции.
О сайте