Who was found dead on the phone.
Roger Waters (Dogs)
Поиск
Вход на сайт
Логин
Пароль
Регистрация
Забыли пароль?
Подписка на рассылку


Pink-Floyd.ru > Архив > Новая редакция перевода на русский язык книги Ника Мэйсона

04.07.21 Новая редакция перевода на русский язык книги Ника Мэйсона

Поступила в продажу новая версия перевода на русский язык книги Ника Мэйсона "Inside Out: A Personal History of Pink Floyd".

 

Глава 13 «Помнишь тот день»
("Remember a Day")

В январе 2002-го я с семьей отдыхал на карибском острове Мюстик. В начале каждого года там проводится пляжный пикник – собирают деньги в пользу местной школы. На этом пикнике чьи-то сильные руки вдруг обхватили меня за плечи, а потом за шею. Я увидел, как удивленно расширяются глаза Нетти...

Роджер. Увидев меня на пикнике, он подкрался и застал меня врасплох. За предыдущие лет пятнадцать мы виделись всего пару раз. Я часто гадал, какая будет атмосфера, если мы ненароком друг с другом столкнемся, как мне подойти к этой встрече. Зря тратил время.

Мы с Роджером разговорились – проговорили чуть не полдня – и до отъезда с острова встретились еще пару раз. Теперь, когда под мосты прошлого утекло столько воды, просто колоссально было помириться с одним из старейших друзей. Груда эмоционального багажа осталась на мюстикской таможне.

Позднее в тот же год мне позвонили и пригласили выступить гостем Роджера на «Уэмбли-арене» во время его тура 2002 года. Согласился я не сразу – поначалу слегка занервничал, — но сообразил довольно быстро: если упущу эту возможность, буду горько жалеть до конца своих дней. Я так долго оплакивал наш разрыв, что не воспользовался шансом очень публично продемонстрировать вызревший момент примирения – редкая глупость. Сыграл я только на одной вещи – Роджеровой аранжировке «Set the Controls for the Heart of the Sun», — однако весь вечер был просто фантастическим. Группа Роджера оказалась замечательно радушной, и ужасно приятно было поработать с Гарри Уотерсом, который стоял за клавишными. Гарри – сын Роджера, а вдобавок мой крестник.

Снова работать с Роджером – это была радость. Мне страшно понравились репетиции. Хотя меня уверяли, что прошедшие годы смягчили Роджера, я, к своему удовольствию, обнаружил, что любые несовершенства шоу встречались знакомым раздраженным криком, что несся со сцены к микшерному пульту.

И тем, искренне полагал я, всё и ограничится. Когда в сентябре 2004-го вышла «Наизнанку», вопрос о возвращении Pink Floyd к работе – с Роджером или без него – непременно всплывал в каждом интервью. Я на такие вопросы отвечал честно, но всё же пытался дать хотя бы малую толику надежды – по моему мнению, финальный свисток еще не прозвучал.

Той осенью журнал «Моджо» готовил спецвыпуск, посвященный нашей группе, и у нас с Роджером взяли интервью. Роджера спросили, возможно ли потепление между ним и Дэвидом, и он ответил вежливо, но непреклонно: «Не понимаю, с чего бы. Мы оба очень резкие индивиды, и вряд ли это изменится». Дэвид в каком-то интервью сравнил эту идею с возможностью «переспать с бывшей женой». Короче, оптимизма всё это не внушало.

Мне в интервью напоследок задали два традиционных вопроса: «Выйдет ли еще один альбом Pink Floyd?» и «Как насчет разового концерта Pink Floyd с Роджером Уотерсом по случаю тридцатилетия “Wish You Were Here?”».

Я ответил: «Я не против. Но мне не верится, что этого захочет Роджер. Я думаю, Дэвиду, чтобы вернуться к работе, нужна мощнейшая мотивация. Было бы прекрасно объединиться ради какого-нибудь нового “Live Aid” – значимость события всё оправдает. Вот это была бы фантастика. Или, может, я просто чертовски сентиментален. Знаете ведь, каковы эти старые барабанщики».

Полгода спустя кто-то указал мне на фрагмент из телеинтервью Боба Гелдофа: Боб ссылался на эту мою фразу – что, мол, ради крупного благотворительного мероприятия Pink Floyd способны – может быть – воссоединиться. Увы, не могу приписать результат себе, но, очевидно, в голове у Боба, который подступался к аналогу «Live Aid» через двадцать лет после оригинала, засело некое зерно.

Я был настолько не в курсе, что, когда в июне 2005 года моя жена Нети сказала, что мне звонит Боб, я понятия не имел, по какому вдруг поводу. Со времен Пинка в «The Wall» мы иногда встречались в светской обстановке, а изредка и на заседаниях благотворительного комитета фонда «Раундхаус», но на регулярной основе не общались.

Боб уже трудился над «Live 8», но в мое сознание сигналы об этом пока не проникли. А теперь Боб мне об этом сообщил и прибавил, что говорил с Дэвидом про выступление Pink Floyd. Дэвид ответил «нет». Как всегда, отказ только вдохновил Боба на подвиги, и Боб пообещал, что подъедет к Дэвиду домой, и они как следует всё обсудят. Он уже почти добрался до Ист-Кройдона, когда Дэвид позвонил ему и еще раз сказал: «Не трудись». Боб всё равно не отступил. Но даже прямая и личная просьба от человека, который славится таким талантом убеждения, не поколебала Дэвида.

Я понимал, что Дэвид не просто так не желает объединения Pink Floyd на «Live 8». Группа была в нерабочем состоянии, а Дэвид в последние годы работал над сольными проектами. Он знал: едва мы сыграем, все (включая фирмы грамзаписи, прессу и наших фанов) потребуют от нас какого-то нового продукта и объявления о гастролях. С точки зрения Дэвида, момент был чертовски скверный – поэтому в свете последующих событий Дэвид, я думаю, принес самую большую жертву.

Боб спросил, не помогу ли я уговорить Дэвида. Я сказал «нет» — я считал, что мой голос ничего не изменит и, более того, может оказать совершенно противоположный эффект. Как я заметил позднее, можно завести коня в воду, но нельзя заставить его пить, а Дэвида нельзя было даже подвести к воде. Но вот если подвести Уотерса (сиречь воду) к Дэвиду, может, что и получится...

Мне казалось, я должен что-то предпринять – хотя бы рассказать Роджеру. Но я не хотел, чтобы Роджер подумал, будто я использую нашу недавно восстановленную дружбу, чтобы просить об одолжениях, и я вполне сознавал, что он двадцать лет вкалывал, строя успешную сольную карьеру. Питер Гэбриел как-то раз сказал, что, вернувшись в Genesis после стольких лет работы в одиночку, он бы многое потерял: как будто играешь в «змеи и лестницы» и съезжаешь в самый низ по длиннющему удаву.

Надо было действовать осторожно. Я написал Роджеру по электронной почте и очень робко упомянул – мол, Боб хочет, чтобы мы помогли ему спасти планету. Если Роджер не ответил – ну и ладно. По крайней мере, свой, пусть и довольно жалкий выстрел я все-таки сделал.

Роджер ответил тотчас – спросил, чего именно хочет от нас Боб. «Если честно, я толком не понял», — написал я, прибегнув к той самой смеси двуличия и дипломатии, что отметила наш первый разговор в политехе на Риджент-стрит сорок с лишним лет назад. Тогда Роджер позвонил Бобу. В трубке урчал и грохотал домашний быт Боба, но Роджер все-таки сумел уяснить, что Боб хочет нашего воссоединения. Тут хозяйство Гелдофов взяло верх, и Боб пообещал перезвонить.

Идея снова сыграть вместе на политически близком мероприятии мигом вдохновила Роджера. К тому же Боб не собирал деньги – Боб хотел поднять глобальный вопрос, касающийся всех, донести внятное послание о необходимости бороться с бедностью до лидеров государств, которые через несколько дней после концерта приедут на саммит «Большой восьмерки» в отель «Глениглс».

Боб перезвонил Роджеру спустя две с половиной недели. Роджер спросил, когда планируется концерт «Live 8», и внезапно узнал, что до концерта осталось меньше месяца и раздумывать некогда. Роджер сказал, что сам возьмет быка за рога и позвонит Дэвиду. «Привет, — сказал он, дозвонившись, — по-моему, мы должны сыграть». Дэвид по-прежнему колебался: ему казалось, и гитарная техника, и вокал у него заржавели – аргумент, который Роджер опроверг тотчас. Дэвид попросил времени на размышления. Размышлял он двадцать четыре часа – и весьма успешно.

Вот так и вышло, что в одну июньскую пятницу за каких-то три недели до концерта Дэвид позвонил Бобу, Роджеру и мне и сказал: «Давайте сделаем». Всем было ясно, что, поскольку центральная идея «Live 8» — обратить взгляд общественности на проблему, воссоединение Pink Floyd привлечет к концерту дополнительное внимание. Впрочем, Роджер твердо заявил, что при любом раскладе не готов выступать на разогреве у Spice Girls или какой-нибудь трибьют-группы ABBA. Несмотря на это, Боб теперь почитал Роджера за великого дипломата – вот уж точно, новая страница в истории.

Однако оставался еще один человек, которого надо было уговорить. В первой стадии переговоров Рик не участвовал – они в основном касались Роджера и Дэвида, — но при воссоединении группы без Рика было никуда. Раз уж выступаем, надо всё делать как следует. Уговаривать не пришлось – Рик сказал «да», хотя и дрогнувшим голосом, слегка пугаясь перспективы добровольно ступить на территорию, которая некогда была для него какой-то гладиаторской ареной.

Несколько недель жернова слухов работали почище мельницы для перца в итальянском ресторане, и наконец к воскресенью новости официально вырвались на волю. Дэвид выпустил официальное заявление, в котором совершенно справедливо сказал, что «любые прошлые ссоры между Роджером и группой в таком контексте представляются совершенно пустяковыми».

Роджер, отвечая на обвинения в том, что, мол, пожилые рок-музыканты нашли повод продвинуть свою дискографию, злорадно парировал: «Циники станут насмехаться. И насрать на них!»

Для авторов передовиц поистине настал праздник. Топоры зарыты, склоки забыты. Центральные газеты и кое-какие таблоиды кишмя кишели эскадрильями летучих свиней. С нами связался Ричард Кёртис – сказал, что, если группа способна договориться от сет-листе, саммит «Большой восьмерки» наверняка сумеет выдать конкретные обязательства и решить проблемы Африки.

Невесть почему наши внутренние трудности – ничем не отличавшиеся от трудностей многих других групп – были раздуты до мифических пропорций и обернулись величайшей междоусобицей в истории рок-н-ролла. Всё это пережив, я могу честно заявить (и, надеюсь, наглядно отразил в книге), что никакой Третьей мировой войны между нами не было – а если и да, должен сказать, мне выпала славная война.

Меня повеселила пародия Тоби Мура в «Таймс»: читатели получили возможность «эксклюзивно заглянуть» на репетиции группы, где все мы сидим в студии, а толпа адвокатов совещается, можно или нельзя играть фа-диез. Еще мне понравилось приписанное мне замечание о том, что рок-н-ролл – это «склоки, упреки и адвокаты». Одна газета также доложила, что сестра Сида Розмари спросила его, что он думает о нашем воссоединении. Он вообще ничего не ответил, сказала Розмари. «Он больше не Сид», — пояснила она. Уже много лет назад он снова стал Роджером Барреттом.

Едва решение было принято, одной из первоочередных задач стал выбор репертуара. Поначалу это обсуждали Роджер с Дэвидом, а Боб подсказывал. Лично я попросил выбрать что-нибудь не очень быстрое...

Когда до концерта осталось десять дней, мы вчетвером собрались в лондонском отеле «Коннахт», чтобы выбрать окончательно. Время поджимало, и мы сразу перешли к делу. Мы захватили с собой видеозаписи – кое-что с шоу Роджера, кое-что с последних туров Pink Floyd. Не в силах отказаться от закоренелых привычек, мы решили, что эти видео нужно слегка довести до ума, и в результате мы с Роджером засели в монтажной, подбирая эпизоды для концерта. Я снова вспомнил, как мне нравится Роджеров стиль работы. В тисках цейтнота он не тратил ни одной лишней секунды, ясно понимал, чего добивается, и всё равно умел воспринимать чужие идеи, если ему казалось, что они могут сработать.

Для репетиций мы на три дня забронировали Black Island Studios, и вполне естественно, что к нам присоединились наши доблестные помощники Тим Ренвик и Джон Кэрин, — так протянулась ниточка к давнему концерту «Live Aid», где Джон вместе с Дэвидом играл в группе Брайана Ферри.

Пришел Дик Пэрри со своим саксофоном, Кэрол Кеньон пела бэк-вокал на «Comfortably Numb». Кроме того, мы сумели собрать бригаду старых соратников, включая Фила Тейлора (нашего самого старого сотрудника), моего барабанного техника Клайва Брукса и Колина Лайона, гитарного техника Роджера. За микшерным пультом сидел Энди Джексон, за звуком телетрансляции присматривал Джеймс Гатри. Мы все стали немного старше и, возможно, чуток мудрее – дискутируя о том, как что играть, мы даже пережили здоровые творческие разногласия, не взорвав всё к чертям. Некоторое напряжение возникло, когда Рик заговорил о басовой партии, которую Гай Пратт сыграл однажды на наших гастролях (вскоре после тура «The Division Bell» Гай женился на дочери Рика Гале). Роджер в ответ заявил: «Рик, чем вы там с зятем заняты у себя дома, меня не касается».

В канун шоу «Live 8» мы пришли в Гайд-парк. Рассеянные группки персонала, охраны, музыкантов и их семей наблюдали из зоны перед сценой, как Мадонна работает со своим облаченным в белое ансамблем. Я также порадовался, увидев на сцене моих пацанов, Гая и Кэрри, которые притворялись, будто им там самое место, — очевидно, талант морочить голову охране у них прорезался рано. Когда сгустились сумерки и закончились саундчеки, мы отыграли свой сет. Репетиция прошла довольно успешно, хотя, должен признать, с барабанами дела шли неровно. Впрочем, на генеральных репетициях всегда так – зато завтра на концерте будет что усовершенствовать.

Когда наступила суббота, 2 июля, мы уже точно знали, что выступим с опозданием – было ясно, что этот концерт физически не способен не выбиться из графика, — и договорились приехать в Гайд-парк к пяти или шести вечера. Но потом решили, что абсурдно будет пропустить открытие столь важного мероприятия, и, по-моему, прибыли аккурат к самому старту.

Меня вовремя отрезвила дочь Хлои. Приехав на стоянку для музыкантов, я выбрался из машины (меня великодушно подвез Деймон Хилл – то была предтеча наиволнительнейшей поездки «убером»). Меня, видимо, накрыло грандиозностью момента, и я был слегка ошалелый – типа «вот и я, здрасьте...». Увидел Хлои, хотел было ее обнять, но она рявкнула: «Не сейчас, пап, я очень занята!» — и продолжила вести прямой эфир для VH1.

Тихонько засунув свое рок-н-ролльное эго куда подальше, я направился в передние ряды посмотреть, как Пол Маккартни и U2 исполняют «Sgt Pepper», — и даже меня, пресыщенного и пристрастного ветерана музыкального бизнеса, тронули мощь и драйв того, что творилось и на сцене, и среди зрителей.

Гримерок за кулисами было мало, и каждая освобождалась за какой-то час до того, как следующему артисту предстояло выйти на сцену, поэтому шансов корчить примадонну никому не выпало. Обитатели нашей гримерки уходили неохотно, зато оставили по себе ностальгически откровенный аромат травы.

Мы дали несколько интервью, в которых настойчиво напоминали, чему, собственно говоря, посвящен «Live 8», и это окончательно убедило меня, что мы правильно сделали, решив собраться опять; раз уж нет жонглеров или огнеглотателей, необходимой изюминкой выступим мы, — возможно, зритель спросит себя: «С чего им это в голову-то взбрело?» — и поразмыслит, в чем суть всего мероприятия.

Наш сет отъезжал всё дальше, пасмурное небо просияло красным закатом, какому порадуется любой пастух. Когда в одиннадцать вечера мы наконец-то вышли на сцену, все наши ресурсы ожидания уже были на исходе. Адреналин кипел, тайком подкрадывалась нервозность. Но едва посреди кромешного мрака застучало сердце во вступлении к «Breathe», меня стало отпускать – я погружался в знакомое единение с группой.

Снова играть вместе – это была фантастика: Рик разворачивал свои уникальные полотна, Дэвид, как всегда, был надежен, лиричен и совершенно идеален, а Роджер, невзирая на возраст, очень подвижен; я за ним такого не помнил – может, побочный эффект двух десятилетий на позиции солиста. Весь сет получился плотным и емким, а нам удалось обуздать себя, несмотря на всю важность события, — по счастью, мы успешно воздержались от криков «Привет, Лондон!» и не стали спрашивать аудиторию, «весело» ли ей. Однако взвешенные слова Роджера о Сиде перед «Wish You Were Here» обеспечили нам тесный контакт с публикой.

После финального поклона мы ушли за кулисы, где беззастенчиво кипели бурные эмоции; впрочем, с удовлетворением докладываю, что мы четверо, великие стоики, выказали непроницаемую, без единой слезинки невозмутимость, как нам велели прекрасные традиции группы Pink Floyd...

Я думаю, я думал, что на этом всё. Мы воссоединились по достойному поводу – вероятно, то была единственная причина, которая могла собрать нас вместе, — и выступили перед гигантской аудиторией: не только перед теми, кто вечером 2 июля был в Гайд-парке (а это около 200 000 человек), но и перед несколькими сотнями миллионов, которые смотрели нас по телевизору. Нам, безусловно, удалось привлечь к проблеме массу внимания; правда, новостная повестка меняется быстро, и в среду все уже говорили только о том, что в Лондоне пройдут Олимпийские игры 2021 года, а спустя еще день – об ужасных лондонских терактах 7/7.

После концерта мы разошлись и вернулись к своей повседневности. Бурлили неизбежные слухи – мол, нас зовут еще разок вместе поехать на гастроли и предлагают за это баснословные суммы. Дэвид отвечал недвусмысленно: концерт «Live 8» мог быть сколь угодно важен, но в его личной повестке дня нет долгосрочных планов дружеского слияния душ в гастрольной обстановке. Репетиции перед «Live 8» убедили его, что «делать такое часто я не хочу», — сказал Дэвид.

Его логику я понимал. Мне кажется, работать на последних турах Pink Floyd Дэвиду было труднее всех. В основном гастрольное бремя легло на него – он был на виду, он вокалист, — а я тягал тяжести по минимуму. Я-то всегда предвкушал, как буду вникать в подробности сценографии, дизайна и визуальных решений, а его всё это, пожалуй, интересует меньше.

Но, как и многое в этом мире, то, что казалось финалом, обернулось очередным началом. Однако сперва я завершил серию рекламных туров и автограф-сессий после выхода первого издания и иностранных переводов «Наизнанку». На первых автограф-сессиях я, наивный щенок, отважно спрашивал каждого читателя, кому посвятить книжку, — и почти сразу стало ясно, что на расшифровку восточно-европейских отчеств надо закладывать почти весь вечер. Вскоре я догадался, что легкомысленное «Shine On!» замечательно ускоряет процесс.

Я вновь отправился в путь – правда, гастроли получились довольно одинокие и степенные, а комплект дорогой аппаратуры ограничивался пачкой свежих авторучек «Пентел» — и вновь очутился на передовой, где говорил с фанатами, которым давненько не выпадало шанса вживую поболтать с настоящим участником Pink Floyd.

В парижской студии радио «Франс энтер» я давал интервью ведущему Сержу Ле Вайяну, и его посетила светлая идея пересказать мне букварь Pink Floyd: «”A” pour architecture, “B” pour “Brain Damage”» и так далее (приятным сюрпризом стало «”G” pour gong»). Когда Серж добрался до «V», у него перехватило дыхание, и он сказал: «”V” pour la vie – votre vie, Nick Mason, — merci énormément – mais aussi ma vie, notre vie». Честное слово, слезы выступили на глаза, — может, у Сержа нет, а вот у меня, вероятно, да.

В городах, где мы когда-то выступали, накатывала ностальгия. По пути на «Франс энтер» мы проезжали Театр Елисейских Полей, где Pink Floyd впервые играли в январе 1970-го, и я припомнил, с каким воодушевлением приняли нас французы – британцы в тот период еще не совсем к нам прониклись – и как стойко французы поддерживают нас с тех самых пор.

В Лос-Анджелесе я жил на Венис-Бич, где всё напоминало о нашем концерте в клубе «Чита» в 1967 году. Футболки изменились мало – разве что теперь из образчика последней моды превратились в «ретро», а антивоенные и антиреспубликанские настроения касались другого театра военных действий и страшноватого позера в президентском кресле.

Постепенно до меня дошло, что многие «фанаты», добивавшиеся автографов, на самом деле принадлежали к картелю перекупщиков с eBay. Эти всегда являлись с целым ворохом пластинок и гитарных накладок. Невозможно не восхититься таким сплавом упорства, терпения и отчаяния – им ведь приходилось ждать в очередях, как и всем прочим.

На Манхэттене я довольно ворчливо похвалил одного такого падальщика за настойчивость – он выследил меня до самого ресторана, где я ужинал с Роджером (у него тогда были гастроли). Роджер его увещевал, а я сказал только, что он, я подозреваю, собирает автографы для последующей перепродажи онлайн. Чувак, истинный ньюйоркец, испустил долгий вздох: «Жить-то на что-то надо». В свете столь чистосердечного ответа я не смог ему отказать и подписал то, что он мне подсунул.

Затем я вернулся в Великобританию, и меня поманили съемки в «Top Gear». Они там очень хотели заснять мой недавно купленный «феррари-энцо». Поначалу переговоры зашли в тупик, но как-то вечером за ужином Джереми Кларксон вернулся к этой теме опять. Я предложил поступить так: если Кларксон и его команда готовы порекламировать «Наизнанку» в своей передаче, я откажусь от гонорара за то, что они используют «энцо», — я был уверен, что строгие правила Би-би-си насчет рекламы в эфире начисто избавят меня от необходимости сдержать слово.

Джереми позвонил мне спустя пару дней. Его осенило. Чтобы обойти диктат Би-би-си, он напишет сценарий, в котором решит проблему окольно.

Вот так и вышло, что «энцо» въехал в кадр, а я врубил режим «магазин на диване». Насколько я был счастлив, когда купил «энцо», спросил меня Джереми. «Пожалуй, примерно так же счастлив, — бодро ответствовал я, — как в ту минуту, когда впервые взял в руки экземпляр моей книги “Наизнанку”» Потом в студии Джереми беседовал с Джинджер Спайс – Джери Халлиуэлл. Когда он спросил ее о текущих музыкальных проектах, она уже открыла было рот, чтобы упомянуть свой новый альбом. Джереми ее оборвал. «Ну-ка, прекратите, — строго сказал он, — Джинса у нас тут запрещена». Камера отъезжает — а вся аудитория позади Джереми и Джери щеголяет футболками с лозунгами «Покупай книгу Ника» или «Ник – отличный писатель».

Позднее я узнал, что на Би-би-си фрагменты этого выпуска непременно показывали стажерам-продюсерам – объясняли наглядно, чего ни в коем случае нельзя допускать, как бы успешен (или воинствен) ни был ведущий.

Свои писательские обязанности я выполнил и тут почуял, что мы становимся «достоянием»: через несколько месяцев после «Live 8» на церемонии в «Александра-пэлас» группу Pink Floyd включили в британский Зал музыкальной славы. Церемонию провел Пит Таунсенд, который доложил, что пропустил выступление The Who всего раз («не считая автокатастроф и болезней») – когда забил на концерт в Моркаме и повез Эрика Клэптона слушать нас с Сидом. Также он сказал, до чего счастлив, что на «Live 8» мы сыграли с Роджером: «Я не думал, что такое возможно. Еще одна стена рухнула».

Рик приходил в себя после офтальмологической операции, Роджер был в Риме на премьере своей оперы «Ça Ira», поэтому группу представляли мы с Дэвидом. Над нами висел гигантский экран, а на экране был Роджер в прямом эфире. Какой-то Оруэлл или Северная Корея, а Роджер – Вечный президент Республики Pink Floyd. «Панегирики ваши, — сказал Роджер, — слегка пугают, но, должен сказать, очень трогают», а затем сообщил, что никакой операции Рик не делал. «Мы тут с ним сбежали и счастливо живем в квартирке на Виа Венето...»

Я сказал зрителям, что эти почести хоть как-то компенсируют почти сорок лет дурных анекдотов про ударников, хотя сегодня я слыхал одну шутку, которая венчает их все. Маленький мальчик говорит матери: «Вот вырасту и стану барабанщиком». Мать смеется, смотрит на него жалостливо и отвечает: «Придется выбрать что-то одно».

Оставлять отпечатки ладоней на тротуаре перед «Китайским театром Граумана» нам пока не пришлось, но все равно ощущение было такое, будто наша история каменеет, складывается в некую конструкцию, которая, как ни странно, имеет шанс пережить нас всех. Вдобавок это означало, что наш срок годности, пожалуй, уже истек – теперь нас рассматривали в ретроспективе и больше не считали живой музыкальной силой.

Масла в огонь подлил Дэвид: в начале 2006 года в итальянской газете «Репубблика» опубликовали статью, где утверждалось, а-ля «Монти Пайтон», что «бренд “Пинк Флойд” исчез, завершился, безусловно скончался». Дэвид сказал им: «По-моему, с меня довольно. Всё кончено, è finita», — он вообще повторял этот рефрен все чаще. Для меня это все равно что красная тряпка для быка (или хотя бы модный малиновый галстук), потому что всякий раз первая моя мысль: «НО никогда не знаешь наперед...» Ничего не могу с собой поделать.

Возможно, Дэвид говорил с таким нажимом, потому что у него выходил новый сольник «On an Island». Над альбомом с ним работали Рик, Дэвид Кросби и Грэм Нэш, а также Боб Клоуз, блистательно игравший на гитаре во времена Tea Set и The Pink Floyd Sound, — славный привет стародавним первым концертам (этим клевые совпадения не ограничиваются: с Мэри, женой Боба, мы вместе учились в школе). Я играл с Дэвидом в «Ройял-Альберт-Холле» во время тура в поддержку альбома, через пару дней после того, как у него на сцене гостил Дэвид Боуи.

Через год, в мае 2007-го, я снова играл с Дэвидом и Риком, но обстоятельства были печальнее. В июле 2006-го умер Сид, и в память о нем Джо Бойд устроил концерт «The Madcap’s Last Laugh» в «Барбикане».

На похороны Сида никто из нас не пошел. Да, я жалел о том, как группа обошлась с Сидом, но, по-моему, последние тридцать с гаком лет мы поступали по справедливости и с его родными, и с ним самим и уважали его стремление к одиночеству. Даже если бы мы хотели пойти на похороны, нас, кажется, и не приглашали – церемония прошла в очень узком кругу родных.

В «Барбикане» Дэвид, Рик и я сыграли «Arnold Layne». Роджер (с которым я временами играл на его гастрольном туре «The Dark Side of the Moon Live») с Джоном Кэрином на клавишных исполнил свою песню «Flickering Flame». За кулисами собралась занятная тусовка – в том числе Крисси Хайнд, Деймон Албарн, Кевин Эйерс и, не могу не отметить, Кэптен Сенсибл, яркое напоминание о моей схватке с темными силами панка.

Спустя еще год вновь пришли дурные вести. В сентябре 2008-го умер Рик. Мы знали, что он болен, — и все равно это нас потрясло. На «Live 8» он выглядел как будто ничего, и при наших редких встречах тоже – в Великобританию он наведывался редко, в основном жил на борту своей яхты «Эврика». Рик был бестрепетным и умелым яхтсменом, чему доказательство – его трансатлантический переход под парусом.

Мы с Риком случайно столкнулись на Ибице – оба приехали в отпуск, и я жил на борту «Тигровой лилии», яхты барабанщика Queen Роджера Тейлора. Направляясь к берегу на тузике, я увидел впереди великолепную яхту – наверняка Рик, решил я. Мы повертелись вокруг, но на наши оклики никто не отвечал, — похоже, на борту никого не было. Затем вдруг с палубы поднялся седовласый старый моряк – не успев, по счастью, заорать: «Hola, ¿dónde está el capitán?», я сообразил: «Ой, ё*, это же Рик!». Вообще-то, он не так уж и постарел – не больше, чем мы все, — но волосы у него совершенно побелели. Я предложил вечером поужинать, он сказал: «Дэвид тоже здесь, на Форментере», — мы на яхте пошли туда и экспромтом воссоединились за поздней трапезой.

После смерти Рика острее всего ощущался дисбаланс – с этой утратой всё перекосилось. Пожалуй, талантам Рика никогда не воздавали должного – ни внутри группы, ни снаружи, — но без его характерных текучих текстур и колорита не случилось бы то, что теперь опознается как саунд Pink Floyd. В музыкальном плане он всех нас сплавлял воедино. Подход к игре у него был поистине уникальный, и свою музыкальную философию он однажды сформулировал так: «Техника игры очень вторична в сравнении с идеями». Многие прекрасные клавишники перенимали и воспроизводили его партии, но сочинить их не мог никто, кроме Рика.

Его вмешательство сильно и неожиданно отразилось на «The Dark Side of the Moon». По – Обри Пауэлл, партнер Сторма Торгерсона по «Хипгнозису», — вспоминает: «Мы пришли на Эбб-роуд пожонглировать кое-какими идеями. Рик тогда выступил не как все – не велел нам пойти и пошевелить мозгами, хотя это был бы нормальный инструктаж, а сказал: “Может, что-нибудь новенькое, а? Тошнит до смерти от этих ваших проклятых коров и сюрреализма. А нельзя какую-нибудь графику, вот как на конфетах «Черная магия»?”» Похоже на правду – помнится, со Стормом Рик всегда общался в легком раздражении.

Ребята из «Хипгнозиса» ушли поразмыслить. Сидя у Сторма дома, они в поисках вдохновения листали французскую книжку 1940-х про физику. Там нашлась фотография – под окном лежало прозрачное стеклянное пресс-папье, и солнечный свет, проходя сквозь него, раскладывался на радугу. «Сторм такой: “Я понял”, — взял и нарисовал этот треугольник, вот так запросто. Мы вернулись на Эбби-роуд, и все без исключения сказали: “То, что надо”. Вдохновение, магия».

Панихида проходила в Ноттинг-Хиллском театре. Получилось прекрасное прощание с другом, который был в моей жизни сорок с лишним лет. Рик хотел не очень формальной церемонии, и его желание полностью сбылось. Панихида внушала скорее радость, чем печаль, — и в светском плане, потому что вокруг было столько знакомых лиц, и в музыкальном. Мы с Дэвидом впервые за почти четыре десятилетия исполнили «Remember a Day» Рика, а Джефф Бек в одиночку так блистательно сыграл гитарное соло, что я пытался ангажировать его на собственные похороны.

Рик умер, и это поистине и окончательно поставило крест на воссоединении Pink Floyd. Теперь пуска отдуваются трибьют-группы. Я вот сейчас думаю: каждый вечер кто-то где-то играет нашу музыку – просто не я. Ударники из трибьют-групп, безусловно, гораздо лучше меня освоили все мои ошибки. Как в бондиане: меня, остроумного щеголя Роджера Мура, легко заменить на хмурого Дэниела Крейга, — может, никто и не заметит разницы.

С этим эффектом Бонда я столкнулся лично. Энтони Горовиц, писатель и добрый друг, работал над новым романом про Бонда «Trigger Mortis» (даже Яна Флеминга можно заменить), и почти всё действие у него происходило на Северной петле, участке первоначального “Нюрнбургринга», который считается самой сложной дистанцией за всю историю мотогонок (Джеки Стюарт называл его «зеленый ад»), — соревнования там больше не проводятся, но кататься можно. Чтобы помочь Энтони подготовиться, я отрядил гонщика – Марино Франкитти, мужа моей дочери Хлои, — и тот возил Энтони по трассе, чтобы в книге всё получилось как можно реалистичнее.

В июле 2010 года Роджер согласился выступить с Дэвидом на благотворительном вечере в пользу фонда Беллы Фройд Hoping, который оказывает помощь и поддержку палестинским детям. Нас всех по отдельности позвала Джемайма Голдсмит, которая устраивала мероприятие у себя дома в Оксфордшире, в Киддингтон-холле, — и мы все сказали «да». Но потом поразмыслили и сообразили, что нас опять будут бесконечно донимать вопросами, не грядет ли воссоединение Pink Floyd, а это как-то чересчур – благотворительный вечер планировался относительно скромный, в зале будет всего пара сотен гостей. Поэтому Роджер с Дэвидом вышли на сцену вдвоем и, невзирая на отсутствие своего верного барабанщика и миротворца, сыграли короткий сет – в том числе «Comfortably Numb», «Wish You Were Here» и «Another Brick». Объявлять о разрядке отношений было рановато, но ближе к ней эти двое еще не подходили.

Дэвид хотел на два голоса спеть «To Know Him Is to Love Him», классику The Teddy Bears, но Роджер противился: он считал, что Дэвиду-то спеть обе партии — раз плюнуть, а вот для него самого это за пределами зоны вокального комфорта. Дэвид не отступил и предложил сделку. Если Роджер споет, тогда Дэвид придет к нему на какое-нибудь шоу «The Wall» и сыграет «Comfortably Numb».

Роджер согласился, и Дэвид сдержал слово – сыграл в «The Wall» в мае 2011 года на «Арене O2». Я присоединился к ним на «Outside the Wall» — мы закончили шоу, как много лет назад в оригинальной постановке. Я вышел с бубном, Дэвид играл на мандолине, Роджер на трубе. По крайней мере, мы вместе очутились на сцене, хотя с таким набором инструментов вряд ли одолели бы «Echoes».

В тот год мы с Дэвидом завершили затянувшийся ремастеринг нашей дискографии – получилась многодисковая мультиформатная феерия. Собственно ремастерингом занимался Джеймс Гатри, и он мужественно сражался с этой задачей, пока я царственно созерцал процесс из-за кулис и милостиво давал интервью «Хаффингтон-пост».

Ощущение такое, говорил я, будто это наш последний шанс выпустить записи на физических носителях. Цифровые технологии шагнули далеко, раньше нам ни за что бы не удалось так почистить аналоговые записи, однако это был сизифов труд. Я понимал, что наверняка сохранились сотни катушек, двухдюймовых многодорожечных записей, не говоря уже о черновых миксах и отбракованных версиях на четвертьдюймовой пленке. Как я тогда выразился, «разбирать это всё – адова работёнка».

Один из особо любимых образчиков – наш концерт 1974 года на «Уэмбли-арене» (тогда еще это был «Имперский бассейн»); запись удалось пристойно почистить и тем оправдать публикацию. Но моя личная жемчужина этой коллекции – вновь обнаруженное в архивах EMI соло Стефана Граппелли на «Wish You Were Here». Я думал, эта сессия навеки утрачена, и переживал, что сам нечаянно и затёр мастер или что-то записал поверх. Но запись сохранилась, и это великая радость, и если мы когда-нибудь снова сыграем «Wish You Were Here», я бы – поскольку Стефана больше нет – пригласил поучаствовать какого-нибудь сопоставимо талантливого скрипача: Найджела Кеннеди, скажем, или Ванессу Мэй.

Я также внятно обозначил свою позицию – сказал, что лично я не против концепции «возродить динозавра и отправить на гастроли», но сомневаюсь, что такая перспектива когда-нибудь соблазнит Дэвида, а Роджеру даже думать об этом некогда – он возит по миру «The Wall».

Поскольку систематического музицирования на повестке дня не стояло, отчасти я тратил силы и время на музыкальную политику. Индустрия изменилась практически до неузнаваемости. Пиратство, скачивание и стриминг напрямую влияли на релиз продукции. Некогда мы ехали на гастроли, чтобы продвигать новый альбом; теперь альбом стал средством продвижения гастролей. Я был глубоко убежден, что музыкантам нужно объединяться, дабы их голос был услышан, — особенно если вспомнить афоризм Берни Экклстоуна: «Если ты не сидишь за столом, вероятно, ты значишься в меню».

Я вступил в Коалицию титульных артистов – организацию, которую создали для защиты и борьбы за права артистов, равно известных и начинающих, особенно в цифровую эпоху и во времена, когда формы звукозаписи всё меньше напоминают рисковых венчурных капиталистов и всё больше – консервативные частные акционерные общества, которым только гарантии и подавай. Мы также занимались теми аспектами законодательства, которые отражаются на слушателях, — перепродажей билетов, например: мы искали пути противодействия спекуляциям.

КТА старается привлекать музыкантов максимально широкого спектра: на разных этапах членами совета были Билли Брэгг, Марк Келли из Marillion, Сэнди Шоу и Румер, а также Говард Джонс, Энни Леннокс, Эд О'Брайен из Radiohead, Мастер Шорти и Кейт Нэш. Это отчасти перекидывает мостик к Профсоюзу музыкантов (миновало полвека, а я по-прежнему в ПМ) и к профсоюзной работе моего отца.

Одна давняя ниточка порвалась, когда мы ушли из EMI в Universal, а затем в Warner, хотя это было едва ли болезненно – решение стало одним из многообразных коммерческих маневров, в которых мы непосредственно не участвовали. Было ощущение, что нас продают и покупают, выставив на помост, точно рабов в Древнем Риме. Мы уже видели, как венчурный инвестор Гай Хэндс купил EMI, точно сырьевой продукт на рынке, явно ничего не смысля в музыкальном бизнесе. Разумеется, это бизнес, но приятно было думать, что у владельца мерцает хоть какой-то интерес к слову «музыкальный», которое стоит первым. Достаточно упомянуть, что под руководством Хэндса EMI (по слухам) получила прозвище «Every Mistake Imaginable».

Лично я с Гаем Хэндсом не знаком, но, помнится, читал, что себе в помощь он нанял бывшего генерального директора Би-би-си Джона Бёрта. Очевидно, они на денек смотались на корпоративное совещание и решили, что надо повышать производительность, поэтому Джону Бёрту поручили обзвонить всех музыкантов EMI и сказать, что надо... больше работать. Я бы дорого отдал за аудиозапись разговора, в котором бывший босс Би-би-си велит Роджеру больше работать, — наверняка это были просто именины сердца.

Сам я с сотрудниками музыкальных корпораций дела особо не имел – достойное исключение составляет Кэрин Томлинсон, которая без потерь пережила целую череду председателей и исполнительных директоров EMI. Как-то раз я очутился рядом с одним председателем, Колином Саутгейтом, на каком-то там приеме. «Знаете что? – заметил он. – Мне кажется, я раньше никогда не сидел рядом с моим музыкантом». В последние годы вновь возродился образ крупных музыкальных магнатов – одни смахивают на толкиновского Темного Властелина, другие – подлинные энтузиасты музыки. Помню, Дэвид Кросби как-то раз сказал, мол, с фирмами звукозаписи беда в том, что все они акулы и жулики, но раньше хотя бы можно было на кого-то наорать, а теперь, когда за всё отвечает Коммерческий Отдел, не то что наорать не на кого – не с кем даже поговорить.

Пока в музыкальном бизнесе крутились всевозможные махинации, мы с Дэвидом наконец-то взялись смазывать нашу скрипящую пинкфлойдовскую машинерию.

Воспользовавшись некоторым цифровым подспорьем, мы смахнули пыль с демозаписей, оставшихся после сессий «The Division Bell» — не на многодорожечных пленках, а на простых DAT-кассетах, — вычленили оттуда клавишные партии Рика и получили фундамент, на котором можно было что-то построить. При поддержке трио продюсеров – Энди Джексона, Мартина Гловера, он же Youth, и Фила Манзанеры – мы обернули эти партии новыми слоями гитары, ударных и вокала.

Дэвид с Филом, гитаристом Roxy Music, работал не впервые; я с ним был знаком шапочно, хотя его жена Клэр Сингерс работала нашим пресс-агентом. С Мартином Гловером, басистом Killing Joke, я не был знаком вообще, а Дэвид работал с ним как продюсером The Orb над альбомом «Metallic Spheres».

Мартин, Фил и Энди привнесли в наши труды нечто бесценное – я именно энтузиазм. Я подозреваю, если б мы остались с этим проектом наедине, он бы вообще не увидел свет. Смерть Рика встряхнула и Дэвида, и меня, но очень полезно, когда кто-нибудь чужой говорит: «Ник, надо перезаписать барабаны» или «Дэвид, а поверх вот этого можно пустить гитару». Все торе мыслили свежо, и у всех водились свои соображения, что оставить, что убрать и как перемешать то, что есть.

Работать с демозаписями было приятно – напоминало не только сессии «The Division Bell» на «Астории», но и стародавние времена, когда мы на студии собирали запись вручную. Из складских недр мы извлекли пыльный гонг, колокольчики и рототомы, которые не выглядывали на солнышко с тех пор, как я возил их на Роджеров тур «The Dark Side of the Moon» в 2006 году.

После этого меня занимала не столько музыка, сколько визуальный ряд. Когда мы не выступаем и не записываемся, я крайне редко нарочно слушаю наши треки. А вот кадры, снятые крошечными статичными камерами в студии, пока мы играли, вызвали к жизни немало воспоминаний.

В период, когда мы трудились над новыми треками, я взял короткий отпуск и выступил на церемонии закрытия Олимпийских игр в Лондоне. Как обычно, состав выступающих на открытии и закрытии оброс массой слухов.

Художник по свету Патрик Вудрофф вспоминает, что «о Пинк Флойд шла речь всю дорогу – они были в списке классических английских групп, непременных и всем желанных. Но Ким Гэвин, хореограф и креативный директор церемонии, считал, что нужен современный подход, поэтому обратился к Эдду Ширану». Пролетел слух, что мы с Дэвидом и Роджером сыграем втроем, но в итоге из всей группы в церемонии участвовал только я.

Идея была соблазнительна еще и потому, что сцену мне предстояло делить не только с Эдом, но также с Майком Резерфордом и Ричардом Джонсом – оба мои добрые друзья и блестящие музыканты. А поскольку играли мы всего одну песню («Wish You Were Here»), подготовка требовалась минимальная.

Должен сказать, Олимпийские игры мне страшно понравились. Я, как и многие, сомневался, получится ли хорошо, — а получилась просто фантастика. Я лондонец, всегда не прочь оказаться зрителем или участником крупнейших общественных событий города – Фестиваля Британии, например, или, если уж на то пошло, «Live 8», — и я считаю, что церемония вышла духоподъемная и увлекательная. У нас были тысячи помощников, и все делали что-то полезное, хотя тысячи – это, конечно, перебор: когда я искал столовую, мне на помощь бросались минимум шесть волонтеров.

Помимо собственно выступления, которое промелькнуло в мгновение ока, точно Усейн Болт, я запомнил две вещи. Поскольку артистов на сцене было много и каждый выходил с одним-двумя номерами, ударные установки менялись очень быстро (и очень умело), но я слегка нервничал, что выйду на сцену и не обнаружу там барабанов. На этот случай я за кулисами репетировал пантомиму а-ля Марсель Марсо.

Поскольку организаторы Олимпийских игр явно подписали со спонсорами строжайшие договоры, на аппаратуре и оборудовании не полагалось светить бренды других производителей. Поэтому один барабанный техник потратил несколько часов, всевозможными абразивами стирая с моих тарелок слово «Paiste» — название компании, на чьих инструментах я играл сорок лет.

Как водится, ждать приходилось подолгу. Такие вот концерты и фестивали – очень светские мероприятия: даже если у тебя сет в восемь вечера, явиться надо к десяти утра, так что я часами болтал с каким-нибудь Джорджем Майклом или Питом Таунсендом о плюс-минус добрых старых временах, и картина сильно смахивала на какой-то «Отель “Рок-н-ролл”: лучший из экзотических».

Постояльцы этого отеля, увы, продолжали освобождать номера. В апреле 2013 года умер Сторм Торгерсон – тоже огромная потеря. Сторм был из тех дизайнеров, кто умеет придумать и создать невероятно мощные, поистине канонические образы – видя призму, машинально думаешь про «Dark Side», — но вдобавок любил слова, которые у дизайнеров обычно не числятся среди форте (и даже среди пиано). Сторм обожал каламбуры и игру слов. Однажды он нараспев поведал мне, что «в “Ник Мэйсон” девять букв, в “Пинк Флойд” девять букв и в “Наизнанку” девять букв». Глубинный смысл этого тезиса ускользает от меня по сей день.

По говорит про Сторма так: «Вот же псих. Графический гений. Окольный думатель. Сложный – запредельно. Мы были какнебо и земля. Ссорились только так: “хассельблады” по студии летали. Но мы были не разлей вода. Я его любил – он был мне как брат».

По рассказывает, что Питер Гэбриел, описывая работу со Стормом, «тепло вспоминает, с каким трепетом ты поднимался в студию, зная, что там тебя унизят, обольют грязью, музыку твою порвут в клочки, над стихами поиздеваются и всё закончится ссорой. После этого ты, пожалуй получишь пристойный конверт для пластинки. Но сначала Сторм постарается впарить тебе дизайн, который он уже пытался продать еще кому-нибудь».

Как-то раз По и Сторм предлагали идеи для конверта группе Led Zeppelin. «Мы им уже сделали несколько конвертов и хорошо с ними ладили. Приходим в контору Swan Song, там сидит группа и их менеджер Питер Грант, ждут нас. Я приготовил штук пять-шесть эскизов, а по дороге заметил, что Сторм сунул в пачку еще один. В конторе я расставляю эскизы вдоль стены. И вижу, что придумал Сторм: крупный план теннисной ракетки на травяном корте. Джимми Пейдж говорит: “Это что?” Сторм ему: “А ты как думаешь?” – “Ну, ракетка”. – “Вот видишь, ты и сам соображаешь”. Джимми такой: “Ты что хочешь сказать – мы тут только грохочем, как ракетные войска?” А Сторм глядит ему в глаза: “Совершенно верно”. Тут нам быстренько указали на дверь. За свою жизнь По немало времени потратил, приглаживая шерсть, против которой гладил Сторм.

Наш новый альбом – который мы назвали «The Endless River» — был готов к июлю 2014 года. Новость прогремела внезапно, и спасибо социальным сетям – с предыдущими альбомами они нам ничем помочь не могли, поскольку их не существовало в природе.

До нашего лагеря донеслась весть о том, что одна воскресная газета планирует эксклюзивный материал о новом альбоме. Тогда Полли Сэмсон нанесла упреждающий удар. Полли, жена Дэвида, автор большинства текстов на «The Division Bell» и на новом альбоме, прежде работала в издательстве, занималась журналистикой и по сей день остается успешной писательницей. Ее писательские таланты породили 140 знаков твита – резкий, ловкий спойлер: «Кстати, октябрьский альбом Pink Floyd называется "The Endless River". По материалам записей 1994, лебединая песня Рика Райта, очень красиво».

Дурга Макбрум, которая записывала для альбома дополнительный вокал, сочла, что теперь этой новостью можно делиться, и опубликовала пост в «Фейсбуке» — фотографию, где она с Дэвидом в студии, и текст: «ДА, ВЫХОДИТ НОВЫЙ АЛЬБОМ PINK FLOYD. И Я ТАМ ТОЖЕ ЕСТЬ. И все возрадовались». Официальный пресс-релиз Pink Floyd вышел вскоре после ее поста...

Социальные сети отвечают и за оформление конверта – и такое тоже прежде было невозможно. Поскольку Сторма с нами дольше не было, заняться дизайном мы попросили Обри Пауэлла. Они со Стормом не работали вместе уже много лет. По такая задача слегка устрашила, и он обратился ко всяким людям с просьбой поделиться мыслями. Среди этих людей был Дэмьен Хёрст – мыслей он набросал штук десять, но нас они не устроили, потому что больше походили на великолепные работы Дэмьена Хёрста, чем на обложку альбома Pink Floyd.

В поиске идей По обратился также в одно рекламное агентство. Там ему дали сколько-то картинок, в том числе одну с behance.net – веб-сайта, где иллюстраторы и дизайнеры публикуют свои портфолио. На картинке человек на носу лодки – может, арабской дау – плыл по облакам к восходящему (или, может, заходящему) солнцу. Картинка понравилась и По, и Дэвиду, и мне – выяснилось, что нарисовал ее семнадцатилетний иллюстратор, египетский студент Ахмед Имад Эльдин, который жил со своей родней в городе Рафха на севере Саудовской Аравии, поблизости от иракской границы.

По связался с ним через веб-сайт, и так Ахмед узнал, что нас интересует его работа. Этот момент он запомнил очень ясно. «Я сидел у себя в комнате. Два часа дня, 31 июля 2014 года. Я был в шоке: мне пишут Pink Floyd про мою работу? Я дар речи потерял. Хотел пойти к родным, рассказать им, по десять минут не мог вымолвить ни слова».

Однако По не знал (и был ошарашен, узнав), что Ахмед – поклонник Pink Floyd. Ахмед услышал «Hey You» с «The Wall» на саундтреке американской комедии «Впритык». «Мне стало жутко интересно, что это за группа. Поспрашивал друзей, они сказали, что Pink Floyd. С тех пор я большой фанат. Самое странное, что, когда пришло письмо, я как раз слушал “Hey You”».

По договорился с Ахмедом, что возьмет картинку – которую Ахмед создал в шестнадцать и назвал «За гранью небес», — слегка ее подредактировав: лодочнику дали весло, чтоб ему было чем грести по облачным морям, и лодка превратилась в ялик с Темзы. Спустя три месяца этот образ явился лондонскому Саутбэнку – на транспаранте в восемь ярдов высотой.

Альбом продавался неплохо. Я никогда не любил трубить (или даже барабанить) о наших успехах, но приятно знать, что на «Амазоне» он побил рекорд по количеству предзаказов, а виниловый тираж разлетелся быстрее всех в 2014 году и, похоже, быстрее, чем любая пластинка предшествующих семнадцати лет. Слыша об этом, я вспоминаю другой занятный факт, которым со мной кто-то когда-то поделился: мол, в Великобритании «The Dark Side of the Moon» есть в каждом втором доме; моя теория гласит, что на самом деле в каждом седьмом, просто во многих домах живут люди, у которых дырявая память, и они раз за разом покупают альбом заново.

Презентацию «The Endless River» мы провели в «Порчестер-Холле», где Питер Уинн Уилсон снова сыграл свою роль образца 1960-х и устроил великолепное световое ретрошоу, со слайдами и пузырями.

Стремительно надвигался пятидесятилетний юбилей группы – мы всё отчетливее превращались в «достояние». В мае 2015 года мы с Роджером сходили в бывший Политехнический институт на Риджент-стрит, ныне Вестминстерский университет, на открытие мемориальной доски, где сообщалось, что в этих стенах познакомились Роджер, Рик и я.

Мы с Дэвидом уже работали над новым релизом, «The Early Years, 1965 — 1972» куда вошло больше двадцати четырех часов аудио- и видеозаписей («Это просто трейлер, — сказал я одному канадскому журналисту. – Полную версию я как раз сейчас проживаю»). Выпустив «The Endless River», мы смогли отдать должное вкладу Рика, а этот материал – в основном доселе неопубликованный – напомнил о временах, когда с нами играл Сид.

Мне вечно задают невозможные вопросы, например: «Как бы всё повернулось, если бы Сид остался?» А если почитать истории группы (есть одна шикарная, барабанщик написал), создается впечатление, что все запросто смирились: мол, ну да, Сид – злосчастный гений, очередная прискорбная жертва ЛСД, которую трип сбил с пути и повел глухими тропами. Но я все чаще думаю: пожалуй, пора признать, что это мы волокли его по дороге, куда он сворачивать не хотел, — он-то на самом деле хотел быть художником. Некоторое время он поиграл в поп-звезду, но эта роль была ему не слишком по вкусу. Уже к нашим вторым съемкам в «Top of the Pops» стало видно, что Сид заскучал. Как сказал тогда Ронни Лэйнг Роджеру, может, Сид вовсе не был безумен – может, безумны были мы.

Зерно истины тут есть. Сид, вероятно, думал: «Как-то это уныло», а нам не верилось, что человек считает – способен считать, — что это уныло.

Я вновь переслушал и пересмотрел наш материал, и больше всего меня поразили импровизации. Музыкальная техника у нас была довольно примитивная, однако удивительно, чего мы умудрялись добиваться с довольно простеньким набором умений и навыков.

Поскольку сборник охватывает времена до и после ухода Сида, я увлеченно наблюдал переход от материала его авторства к песням Роджера и слушал синглы, пытаясь разобраться, отчего большинство из них ни на полшага не продвинулись в топ-10. Как будто слушатели лучше нас понимали, в чем мы сильны и что им нравится в нашей музыке. Примерно когда вышел «Early Years», я посмотрел документальный фильм про The Hollies, и они там рассказывали, что выпустили трек «King Midas in Reverse», и он совершенно провалился – слишком заумный, публика ждала от группы другого.

Опять же визуальный материал, который мы откопали, интересовал меня больше, чем музыка. Многое принадлежало Би-би-си, «Пате» или отдельным американским телеканалам, у которых еще был доступ к записям живых эфиров шестидесятых и семидесятых. Среди клипов, которые мы прошерстили, нашелся фрагмент из «Шоу Дика Кларка», где Сид совсем плывёт, как я всю дорогу и помнил; но это напрягает – смотреть, как ты в двадцать два года скачешь козлом в блестящей рубахе и узких штанах и орешь в камеру: почему-то мы всегда орали в камеру, даже если звук был выключен. Может, думали, что, если заорать погромче, на целлулоиде останется след.

Параллельно с этим накоплением раритетов мы с Музеем Виктории и Альберта приступили к работе над выставкой, задуманной в том же ключе, что и их экспозиция, посвященная Дэвиду Боуи. Хочешь не хочешь, а вот это – явный признак «достояния». Нам пришлось признать, что мы – предмет интереса не одного поколения, а еще и кучи следующих. Очень странно: в 1967 году мы все понимали, что рок-н-ролл – явление эфемерное, пара-тройка лет, а то и меньше – и мы снова разойдемся по архитектурным бюро зарабатывать на жизнь. Даже Ринго в послебитловские времена планировал открыть сеть парикмахерских салонов.

Музей Виктории и Альберта проявил инициативу сам. Кто-то из их кураторов был знаком с По, переговоры уже начались, и тут я чуть не зарубил весь проект на корню. За считанные дни до ключевых переговоров, где предстояло окончательно решить, будет выставка или нет, я прослышал, что директор музея Мартин Рот считает, будто я вообще против.

С Мартином я столкнулся на трассе Гудвуд, и мы, видимо, друг друга недопоняли. Выставка Дэвида Боуи прошла с успехом, и когда Мартин заговорил о новом проекте, мысль о том, что следующими станем мы, огорошила меня, и я сказал что-то типа: «Беда в том, что мы никак не можем...», имея в виду, что нашему архиву или костюмам до Дэвида Боуи очень далеко, а всё, что у нас есть, не систематизировано и к экспозиции не готово.

Видимо, с колебаниями и негативом я несколько пережал, и Мартин трактовал это как «ну уж нетущки». Вряд ли это помешало бы выставке, но подпортило бы ее наверняка. По счастью, узнав, как обстоят дела, я написал Мартину, что мы с удовольствием.

То была не первая выставка Pink Floyd. В 2003 году мы уже одну проводили – называлась «Pink Floyd: Interstellar», проходила в Музыкограде на северо-востоке Парижа, в комплексе парка Ла-Виллетна бульваре Периферик. Экспозицией заведовал Сторм Торгерсон, и на этой выставке собрались кое-какие наши надувные друзья (свиньи, пирамиды и Отец с тура «Animals»), Farfisa Рика, пара моих барабанных установок, в том числе Ludwig, расписанный под Хокусая, «Азимут-координатор» и всякая всячина.

Позднее нам выпал шанс собрать вторую версию этой выставки на миланской Fabbrica del Vapore, где раньше выпускались трамваи, — и на сей раз воображение Сторма разгулялось по-итальянски или, точнее говоря, как наводнение в Венеции. Например, была мысль выставить небольшие экспонаты в палаццо, чтобы потом вапоретто доставлял зрителей по воде смотреть экспонаты покрупнее. Не сбылось, увы. Промоутер, занимавшийся этим проектом, не нашел денег и спонсоров – а такие предприятия обходятся недешево даже без участия Сторма. В свою очередь, крах итальянского проекта чуть не сорвал нам выставку в Музее Виктории и Альберта, потому что все, кто работал в Италии сочли, что им зря морочили голову.

   Короче говоря, в стане «Флойд» никто интереса не выказывал, и выставка в Музее Виктории и Альберта открылась очень неубедительно. Тем не менее на энтузиазме Мартина и музейной команды проект неумолимо развивался; нарекли его «Their Mortal Remains» — мрачно (это парафраз строки из «Nobody Home»), но, безусловно, похоже на нас.

Я очень смеялся, узнав, что одним из экспонатов станет футболка Джонни Роттена «Я ненавижу Пинк Флойд»; Джон Лайдон потребовал, чтобы ни на одной фотографии не было запечатлено, как он общается со своими бывшими коллегами по Sex Pistols. Быть может, эта выставка, подобно, скажем, астероиду, все-таки прикончит наше стадо рок-динозавров, и мы навеки застынем в янтаре – вот только нашу ДНК уже не извлечет никакой Дикки Аттенборо из далекого будущего.

После выхода «The Endless River» Дэвид продолжал регулярно повторять свой традиционный рефрен – мол, это безусловно, бесспорно, неопровержимо последний альбом Pink Floyd. «Всё, это конец».

А юный на вид и годами барабанщик тихо и упрямо вступал из угла: «НО никогда не знаешь наперед...»

* * *

Новость подготовлена:  Muddy_Roger
   
 
© Pink-Floyd.ru 2004-2021. Использование авторских материалов сайта Pink-Floyd.ru невозможно без разрешения редакции.
О сайте